9
После школы Боря довел меня до дома. Точнее, он просто шёл позади, что-то бормоча себе под нос, а я шла вперёд, стараясь не реагировать. Каждое его слово раздражало, но я не хотела с ним спорить - сейчас мне было не до этого.
Я открыла дверь квартиры, стараясь смотреть только в пол, чтобы не встретиться взглядами с родителями. Сердце стучало быстро, дыхание было прерывистым, словно предупреждая, что сейчас всё может измениться.
Вдруг моя нога наткнулась на что-то большое. Я замерла на мгновение, затем наклонилась и посмотрела - и глаза расширились. Чемодан. А за ним ещё один. Они стояли аккуратно у дверного проёма, словно ждали меня.
- Обувайся, - сказал папа, голос его был ровным, но в нём сквозила стальная твёрдость.
- Чего? Куда? - вырвалось у меня, я даже не понимала, что происходит. Сердце подсказывало, что всё плохо.
- Ты снова общалась с Кисловым, - добавил он, уже без эмоций, но в словах слышался холод, которому не было оправдания.
В груди сжалось что-то тяжёлое, словно огромный камень упал мне на плечи. Я отшатнулась на шаг, глаза автоматически искали поддержки у мамы, но она стояла с другой стороны, молча, будто полностью разделяя позицию отца.
Внутри всё закружилось: страх, обида, бессилие. Я поняла, что сейчас придётся выбирать между тем, чего хотят родители, и тем, что я чувствую самой. Но выбора почти не оставалось - чемоданы говорили сами за себя.
Я замерла на месте, глядя на чемоданы. Сердце колотилось так, что казалось, его слышно всем в комнате. Слезы уже подступали к глазам, и я не могла сдержать их.
- Пап... пожалуйста... - тихо начала я, голос дрожал, - не нужно... не увози меня...
Он молча стоял, руки скрещены на груди, взгляд был холодным, как камень. Я сделала шаг к нему, пальцы дрожали, но я тяну руку, пытаясь коснуться его плеча.
- Я понимаю, что вы боитесь, - всхлипнув, продолжила я, - но я не могу без него... без Кисы... Пап, пожалуйста... я обещаю, что буду осторожной, не буду шалить, не буду никому мешать, только... только не отправляйте меня в Москву.
Слёзы катились по щекам, я уже не могла говорить спокойно, всхлипы прерывали слова.
- Пап... пожалуйста, поверьте мне... Я сама могу разбираться с этим... дайте мне шанс...
Он вздохнул, тяжело и долго. На мгновение я подумала, что всё потеряно, что этот взгляд никогда не смягчится. Но я не могла сдаваться. Я опустилась на колени перед ним, хватаясь за его руки:
- Папа... прошу вас... пожалуйста... не забирайте меня... Я не хочу уезжать... Я... я люблю его...
Слёзы текли рекой, грудь поднималась и опускалась в судорогах дыхания. Я чувствовала, как каждая капля слез - это моя молитва, моя последняя надежда, что он услышит меня, что он не лишит меня того, что мне дорого.
Он стоял молча, глядя на меня, я всё ещё держала его за руки, не поднимая головы. Сердце сжималось от страха и надежды одновременно. Наконец он вздохнул, тяжело и медленно, словно сам боролся с собой.
- Ладно... - сказал он тихо, голос был ровным, но внутри слышалась усталость и внутреннее напряжение. - Останешься здесь. Но помни: одно неверное движение - и я увожу тебя в Москву. Поняла?
Я подняла глаза, слёзы ещё блестели на щеках, но внутри всё словно расцвело. Сердце взмолилось, а руки, которые держали его, дрожали от облегчения.
- Пап... правда? - тихо спросила я, боясь поверить в свои слова.
- Правда, - подтвердил он, сжимающий руки в кулаки, но без прежней угрозы в голосе. - Только ни шагу в сторону Кислова без моего ведома. И никаких переписок. Поняла?
Я кивнула, всхлипывая, но улыбка вырвалась сама собой.
- Поняла... - выдавила я, всё ещё дрожа. - Спасибо, пап...
Он тяжело кивнул, но взгляд его смягчился. Он не сказал больше ни слова, и я поняла, что сейчас важнее всего - удержать этот маленький остров свободы, который он мне позволил, несмотря на всё.
Слезы всё ещё текли по щекам, но теперь они были другими - не только от страха и отчаяния, но и от облегчения, от осознания того, что я останусь там, где мне лучше.