Глава 3
Утро в общежитии началось раньше, чем мне бы того хотелось, и гораздо громче, чем я надеялась. Где-то за стеной хлопнула дверь, в коридоре кто-то слишком бодро пожелал кому-то доброго утра, в душе загремели бутылки с шампунем, а потом по этажу разнёсся запах кофе, смешанный с чем-то сладким, то ли вафлями, то ли чужими духами, то ли просто всеобщей студенческой суетой, которая почему-то всегда пахнет одинаково. Я ещё несколько секунд лежала с закрытыми глазами, пытаясь убедить себя, что могу позволить себе не вставать прямо сейчас, но уже в следующую минуту окончательно сдалась. Сегодня был мой первый полноценный день в университете, и, несмотря на всё случившееся вчера, внутри всё равно жило то самое знакомое волнение, от которого невозможно отделаться, как ни старайся.
Я собралась довольно быстро. Душ, лёгкий макияж, волосы в высокий хвост, любимые джинсы, футболка и тонкая куртка, которую почти сразу пришлось снять, потому что утро оказалось теплее, чем выглядело из окна. Миа уже ушла — у неё, кажется, занятия начинались до моих, — и, пока я застёгивала сумку, комната казалась особенно тихой и аккуратной. Даже моя половина, что удивительно, по-прежнему выглядела вполне прилично. Видимо, чудеса всё-таки случаются.
Я взяла пропуск, телефон, наушники и, мысленно повторяя себе, что сегодня у меня будет отличный день, наконец вышла из общежития.
И едва не развернулась обратно.
У входа, прислонившись к перилам с видом человека, который вообще не сомневается в своём праве находиться где угодно, стоял Коул. С широкой улыбкой, от которой обычно половина людей на свете сразу забывала, за что вообще на него злилась. В одной руке он держал стаканчик кофе, в другой — бумажный пакет из пекарни, и даже с расстояния в несколько шагов я узнала этот пакет слишком быстро. Потому что в нём с почти стопроцентной вероятностью лежал мой любимый круассан с вишней и шоколадом.
Ничего себе. Он даже не поленился подготовиться.
Коул заметил меня в ту же секунду, и его улыбка стала ещё шире.
— Доброе утро, Лил.
Я, не глядя на него, просто прошла мимо.
Честно говоря, это потребовало от меня определённой силы воли, потому что кофе пах восхитительно, а круассан из той самой пекарни вообще был оружием массового эмоционального поражения. Но я всё ещё злилась, и не настолько уж мало, чтобы растаять от одного стаканчика рафа.
Разумеется, Коул не собирался сдаваться так просто. Через пару секунд он уже догнал меня и пошёл рядом, подстраиваясь под мой шаг.
— Брось, Лил, — сказал он с той беспечной интонацией, которая обычно означала, что он правда не понимает, насколько всё плохо. — Я не так уж сильно накосячил.
Я резко остановилась и повернулась к нему.
Наверное, мой взгляд был достаточно красноречив, потому что на долю секунды он даже замолчал. Я просто смотрела на него, чуть приподняв бровь, без единого слова, и иногда этого оказывалось более чем достаточно.
Но Коул, к сожалению, был Коулом.
— Что? — тут же продолжил он, будто мой взгляд его не смутил вообще. — Я же не просто забыл о тебе. Я попросил Логана забрать тебя.
Я фыркнула и пошла дальше.
Иногда мне казалось, что в нашей семье мозг в большей степени достался всё-таки мне, и Коул, кажется, именно в такие моменты это особенно старательно подтверждал.
— Я понимаю, если бы ты сидела и ждала меня, а никто не приехал, — не отставал он, шагая рядом. — А так ты всё равно в кампусе, в целости и сохранности. Тем более, тебя довёз Логан, а не какой-то левый парень, которого ты не знаешь.
Я продолжала молчать.
Иногда игнорирование — это не просто способ избежать ссоры. Иногда это тонкое искусство заставить человека самому почувствовать всю глубину собственной глупости. В случае с Коулом, правда, оно работало не всегда, но я старалась.
Он бросил на меня быстрый взгляд, явно оценивая, сколько ещё у него шансов на спасение.
— Я принёс твой любимый раф и круассан, — сказал он, чуть подняв руки, как будто предъявлял важнейшее вещественное доказательство своей невиновности.
Я не отреагировала.
Честно. Даже не посмотрела.
Хотя внутри у меня предательски дрогнуло что-то очень слабое и очень голодное.
Коул вздохнул. Тяжело, с видом человека, который искренне считает себя жертвой обстоятельств, но на этот раз, к моему удивлению, действительно больше ничего не сказал.
Я воткнула в уши наушники и включила музыку. Не слишком громко — ровно настолько, чтобы не слышать его вздохов, попыток оправдаться и прочих речей в стиле ну я же старался. Коул по-прежнему шёл рядом, но теперь хотя бы молча. И если честно, в этом было что-то почти трогательное: мой брат, звезда всех возможных флиртов, любитель выкручиваться из любых ситуаций одной улыбкой, просто плёлся рядом со стаканом моего любимого кофе и, кажется, впервые за долгое время не знал, как именно меня разоружить.
Когда мы дошли почти до главного корпуса, он вдруг остановил меня, аккуратно, но настойчиво взяв за плечи.
Я недовольно повернулась, готовая уже всерьёз высказать всё, что думаю, но впервые за всё утро в его лице появилось что-то более серьёзное, чем обычная беззаботная самоуверенность.
— Ладно, — сказал Коул, глядя мне прямо в глаза. — Я фиговый брат, признаю. Но я добивался Клариссу целых три дня, и тут перепал шанс, я не мог отказаться, понимаешь? Я обещаю, что больше никогда не буду так делать, и что теперь буду отличным братом.
Я несколько секунд просто смотрела на него.
Потом очень медленно вытянула наушник и, с самым невинным видом, на который была способна, спросила:
— Ты что-то сказал? У меня музыка громко играла.
Коул уставился на меня с выражением такой чистой усталости, что мне даже захотелось улыбнуться. Совсем чуть-чуть.
Он шумно выдохнул.
— Чёрт, Лил. Ну в кого ты такая?
Я пожала плечами.
— Понятия не имею.
После этого развернулась и пошла к университету, уже не оглядываясь. Коул за мной не пошёл.
И, хотя я по-прежнему считала, что он заслуживает ещё хотя бы пару часов моего демонстративного молчания, где-то глубоко внутри злость всё же стала чуть мягче. Совсем немного. Ровно настолько, чтобы я позволила себе выпить тот самый раф по дороге, потому что он всё-таки сунул его мне в руку за секунду до того, как я окончательно ушла. А я, к сожалению, была человеком со слабостью к хорошему кофе и круассанам с вишней и шоколадом.
Моя первая пара проходила в одном из старых учебных корпусов, который снаружи выглядел внушительно и немного слишком серьёзно для людей, вчера ещё считавшихся школьниками. Внутри всё оказалось светлее, современнее и шумнее, чем я ожидала. По коридорам текли студенты — кто-то уже явно знал, куда идёт, кто-то, как и я, оглядывался по сторонам с видом человека, который изо всех сил старается не выглядеть потерянным. Я несколько раз проверила номер аудитории на телефоне, наконец нашла нужную дверь и вошла внутрь, стараясь держаться так, будто делаю это уже не первый год.
Аудитория оказалась просторной, с рядами длинных столов, светлыми стенами и большими окнами, в которые лилось утреннее солнце. На одной из стен висела белая доска, рядом стоял проектор, а в углу уже кто-то успел занять места у окна, разложив перед собой ноутбук, блокнот и подозрительно взрослое выражение лица. Несколько человек разговаривали вполголоса, кто-то листал телефон, кто-то пил кофе, а кто-то просто сидел с тем самым сосредоточенным видом, который обычно появляется у людей, отчаянно пытающихся казаться собраннее, чем они есть на самом деле.
Я медленно прошла вглубь аудитории, оглядываясь по сторонам и прикидывая, где лучше сесть.
Именно в этот момент за моей спиной громко застучали каблуки.
Я обернулась почти автоматически.
В аудиторию вошли две девушки, каждая с большим стаканчиком кофе в руке. Обе выглядели так, будто собирались не на первую пару, а сразу на съёмки кампусной версии «Сплетницы» — безупречные волосы, яркий макияж, узкие юбки, идеальные блузки и каблуки, которые в восемь с чем-то утра сами по себе уже казались актом личного героизма. Одна из них что-то быстро говорила второй, явно не глядя под ноги, и в какой-то момент запуталась в собственном шаге так нелепо и внезапно, что всё произошло буквально за секунду.
Она вскрикнула, дёрнулась вперёд и с глухим, не слишком драматичным, но очень выразительным падением приземлилась прямо на пол, чудом не расплескав весь кофе только потому, что часть его уже живописно оказалась на её блузке.
В аудитории сразу поднялся шум. Несколько человек вскочили с мест, кто-то наклонился помочь ей подняться, вторая девушка заохала, кто-то протянул салфетки, а я... я едва сдерживала смех.
Это было ужасно.
Правда.
Мне самой стало стыдно почти в ту же секунду. Ну что за реакция вообще? Человек упал, наверняка ей больно, неловко, обидно, а я стою посреди аудитории и изо всех сил впиваюсь ногтями в ладонь только ради того, чтобы не рассмеяться в голос. Но в этой сцене было что-то настолько нелепое, внезапное и почти кинематографичное, что справиться с собой оказалось невозможно. Я уже собиралась срочно отвернуться, чтобы хотя бы не выглядеть чудовищем, когда заметила парня, стоявшего в нескольких шагах справа.
Он, похоже, переживал ту же моральную борьбу.
Рыжие, кудрявые волосы, светло-карие глаза, худощавое телосложение, рост примерно метр семьдесят, и то самое выражение лица, которое бывает у человека, из последних сил пытающегося сохранить приличие. Его губы уже дрожали от сдерживаемого смеха, плечи едва заметно подрагивали, а глаза были прикованы к несчастной каблуконосной трагедии у входа.
И стоило нам встретиться взглядами, как всё.
Мы оба проиграли.
Сначала это был короткий, сдавленный смешок. Потом ещё один. А уже в следующую секунду мы смеялись в голос, совершенно безнадёжно и абсолютно не вовремя, как два ужасных, бессердечных человека, которых судьба явно не случайно свела в одной аудитории.
К счастью, к тому моменту упавшая девушка уже вскочила, забрала сумку и, бормоча что-то про пятно на блузке, почти выбежала из аудитории вслед за своей подругой, так что наш моральный провал хотя бы не происходил у неё прямо перед глазами.
Я первой кое-как взяла себя в руки, хотя улыбка всё равно не хотела исчезать.
— Это ужасно, — сказала я, всё ещё тихо смеясь. — Мы просто отвратительные люди.
— Абсолютно, — согласился он так серьёзно, что от этого мне стало ещё смешнее. — Но, в нашу защиту, это было очень эффектно.
Я выдохнула, наконец успокаиваясь.
— Я Лили.
— Оуэн, — ответил он. — Рад знать, что в этой аудитории есть хотя бы ещё один человек с полным отсутствием морального компаса.
— Нет-нет, — возразила я, качнув головой. — Моральный компас у меня есть. Он просто временно сломался.
— У меня, боюсь, тоже.
Мы оба снова усмехнулись, и в этот момент в аудиторию вошёл преподаватель.
Высокий мужчина лет сорока в очках и с папкой под мышкой, он окинул нас взглядом, в котором уже читалась усталая привычка к первому дню и первокурсникам, и без лишних вступлений прошёл к столу.
— Занимаем места, пожалуйста.
Оуэн коротко взглянул на меня.
— Ну что, соседнее место или сделаем вид, что незнакомы после такого компромата?
— После такого мы практически связаны судьбой, — сказала я.
Он улыбнулся, и мы быстро заняли места за одним из столов ближе к середине аудитории, как раз в тот момент, когда преподаватель положил папку на стол и начал первую пару по основам литературного анализа.
И, пока я доставала тетрадь, мельком оглядывала аудиторию и чувствовала рядом тихое, уже почему-то почти дружелюбное присутствие нового знакомого, мне вдруг пришло в голову, что, возможно, мой первый день в университете всё-таки начинал складываться не так уж плохо.
♥'')
,•' ¸,•'')
(¸,•' (¸♥ ღ
Последняя пара закончилась именно с тем особенным ощущением, которое бывает только в первый учебный день, когда голова уже гудит от новых лиц, имён, предметов, аудиторий и попыток выглядеть так, будто ты прекрасно понимаешь, что вообще происходит, хотя на самом деле внутри у тебя всё ещё лёгкий, но очень устойчивый хаос. К тому моменту, как преподаватель отпустил нас, я уже успела устать, проголодаться и одновременно слишком разволноваться из-за отбора в команду, который ждал меня через полтора часа. Времени было вроде бы достаточно, но не настолько, чтобы успеть вернуться в общежитие, нормально поесть, успокоиться и морально подготовиться.
Поэтому, когда мы с Оуэном вышли из аудитории и он, поправляя ремень рюкзака на плече, как бы между прочим спросил, не хочу ли я сходить в кафе возле университета, я согласилась почти сразу.
Во-первых, я и правда ничего не ела с утра, кроме круассана, который принялся исчезать с катастрофической скоростью ещё по дороге в корпус. Во-вторых, мне неожиданно оказалось очень легко с Оуэном, а это после такого насыщенного дня ощущалось почти как подарок. Он не пытался впечатлить, не строил из себя загадочного героя, не задавал слишком личных вопросов и вообще разговаривал так естественно, будто мы знали друг друга чуть дольше, чем несколько пар и один общий приступ не очень приличного веселья утром.
Кафе, как оказалось, пользовалось в университете почти культовой популярностью. Когда мы вошли внутрь, меня сразу окатило шумом голосов, звоном посуды, запахом кофе, выпечки, горячих сэндвичей и чего-то пряного, что мгновенно напомнило, как сильно я всё-таки голодна. Все столики были заняты студентами, и не просто заняты — оккупированы с тем упорством, с каким люди обычно защищают особенно удачно найденное место. У окна сидела компания с ноутбуками, в углу кто-то яростно что-то обсуждал, за длинным столом у стены уже, кажется, образовалась мини-версия студенческого совета, а у стойки выстроилась очередь из людей, у которых явно не было времени ни на что, кроме кофе на вынос.
— Похоже, мы не первые, кто решил, что еда — это хорошая идея, — заметила я, оглядывая зал.
— Это любимое место половины кампуса, — ответил Оуэн. — А второй половины — просто по привычке, потому что тут вкуснее, чем в столовой.
— Даже не хочу знать, что тогда происходит в столовой.
— Поверь, лучше тебе туда морально подготовиться заранее.
Мы всё-таки нашли свободный столик в глубине зала, не слишком большой, но вполне уютный, и это уже показалось маленькой победой. Я заказала себе салат и сок, решив, что перед отбором лучше не переедать, как бы аппетитно ни выглядели пироги в витрине. Оуэн взял себе сэндвич, кофе и, кажется, вообще не испытывал по поводу еды тех драматических колебаний, которые обычно бывают у меня перед любым выступлением.
Когда мы сели, разговор сначала вполне естественно свернул к сегодняшним занятиям. У нас было три пары, и каждая из них успела оставить какое-то своё первое впечатление.
— Мне понравилась преподавательница по истории современной литературы, — сказал Оуэн, делая глоток кофе. — Она выглядит доброжелательной. Из тех, кто не пытается сразу внушить первокурсникам экзистенциальный ужас.
Я фыркнула, подцепляя вилкой листья салата.
— Обычно, когда препод хороший весь семестр, на экзамене он превращается в вампира.
Оуэн удивлённо поднял брови.
— С чего ты это взяла?
— В книгах так обычно пишут.
Он несколько секунд смотрел на меня, а потом улыбнулся так, будто это объясняло сразу вообще всё.
— Логично, — сказал он. — Тогда, по книжной теории, кого нам бояться больше всего?
Я задумчиво откинулась на спинку стула.
— Того преподавателя по академическому письму.
— Серьёзно? Почему именно его?
— Потому что он слишком спокойно говорит. У таких людей обычно самая страшная внутренняя энергия. Они либо тайные гении, либо потом спокойно ставят тебе "неуд" и идут пить чай.
Оуэн засмеялся.
— Хорошо, тогда я морально готов.
Мы ещё немного обсудили пары, сам корпус, преподавателей, у которых уже к первому дню появились свои маленькие, почти комические особенности, и чем дольше длился разговор, тем легче мне становилось. День, начавшийся с Коула у общежития, до сих пор ощущался слишком длинным, но именно здесь, в шумном кафе, среди гомона студентов и запаха кофе, он вдруг начал складываться во что-то живое и настоящее.
Потом разговор сам собой свернул к книгам, и это, пожалуй, окончательно решило судьбу нашего общения.
— А что ты вообще любишь читать? — спросил Оуэн.
Я даже улыбнулась шире, потому что это был тот самый вопрос, на который я всегда готова отвечать слишком долго.
— Романы, — сказала я без колебаний. — И романтическое фэнтези. Иногда читаю дарк романы, если настроение соответствующее и хочется, чтобы герои страдали красиво и с максимальным количеством эмоциональных повреждений.
— Очень конкретно, — заметил он с усмешкой. — Я люблю фэнтези и детективы.
— Я тоже люблю детективы, — тут же сказала я. — Но никак не могу найти книгу, где не будет понятно с первой строчки, кто преступник.
Оуэн посмотрел на меня с лёгким прищуром.
— У тебя просто хорошая логика.
Я картинно замерла и прижала ладонь к груди.
— Ты первый парень, который похвалил мою логику.
Он рассмеялся так искренне, что я не смогла не засмеяться в ответ.
— Это очень странный факт, — сказал он. — Но, наверное, мне должно быть приятно, что я оказался первым.
— Не просто первым. Историческим.
— Тогда жду памятную табличку.
К тому моменту, как мы закончили есть и вышли из кафе, я уже чувствовала себя куда спокойнее. Не полностью, конечно. Чем ближе было время отбора, тем сильнее внутри начинало знакомо вибрировать напряжение, но это было правильное волнение, привычное, почти родное. Такое, от которого подрагивают пальцы, немного пересыхает во рту и появляется острое, почти счастливое желание выйти на поле и доказать, что ты действительно умеешь всё то, что годами училась делать.
С Оуэном мы расстались у поворота к спортивной части кампуса. Он пожелал мне удачи, я сказала, что, если не умру от нервов, то обязательно расскажу, как всё прошло, и после этого пошла к раздевалкам, чувствуя, как с каждым шагом всё сильнее включается та часть меня, которая всегда просыпалась перед выступлениями.
В женской раздевалке уже было около десяти девушек. Кто-то переодевался, кто-то поправлял волосы перед зеркалом, кто-то разминал ноги, кто-то с мрачной сосредоточенностью повторял движения руками, будто хотел запомнить их до автоматизма. Воздух был пропитан запахом лака для волос, дезодоранта, спортивной ткани и напряжения, которое ощущалось почти физически.
Я с широкой улыбкой оглядела всех и бодро сказала:
— Всем привет. Удачи!
В ответ на меня посмотрели так, будто я только что объявила себя их личным врагом.
Не одна девушка. Не две. Практически все.
Я моргнула.
Потом понимающе кивнула.
— А, — сказала я. — Мы тут все враги. Я поняла.
Никто не ответил.
Это было даже немного смешно. Я-то, по наивности, решила, что перед отбором можно хотя бы сделать вид, будто мы все нормальные люди, а не участницы маленькой спортивной войны за место в команде. Но, видимо, остальные предпочитали держаться стратегии «сожру взглядом до начала выступления».
Что ж. Их право.
Я пожала плечами и начала переодеваться, решив, что если кому-то так легче справляться с волнением — пожалуйста. Лично мне гораздо лучше работало обратное: чем больше движения, улыбок и легкости вокруг, тем проще было не зацикливаться на собственной тревоге.
Когда мы вышли на поле, я на секунду даже замедлила шаг.
Воздух здесь ощущался совсем иначе. Пространство было открытым, трибуны уходили вверх ровными рядами, на траве уже находились несколько игроков, кто-то бегал, кто-то разминался, кто-то обсуждал что-то с тренером. И, конечно же, первым делом я почти автоматически начала искать взглядом Коула и Логана.
Просто чтобы знать, где они.
Просто чтобы быть готовой.
Просто чтобы сразу перестать нервничать из-за неожиданности, если вдруг увижу кого-то из них.
Но ни Коула, ни Логана нигде не было.
Я медленно выдохнула.
Слава богу.
Пусть хотя бы это будет моим. Без лишних зрителей. Без знакомых глаз. Без тех людей, рядом с которыми всё внутри сразу начинает работать не так, как надо.
Первые три девушки выступили одна за другой. Я смотрела внимательно, стараясь не думать о собственном выходе слишком рано.
Одна из них была довольно сильной — хорошие прыжки, уверенная подача, неплохая растяжка, — и она мне действительно понравилась, хотя до уровня, при котором я бы мысленно начала паниковать, дело всё-таки не доходило. В остальных было либо слишком много напряжения, либо слишком мало техники, либо та самая неприятная разница между «старается» и «действительно умеет».
Когда пришла моя очередь, мир вокруг как будто мгновенно собрался в одну чёткую точку.
Я вышла вперёд, чувствуя, как под подошвами пружинит покрытие, как в теле включается давно знакомая память мышц, как волнение сжимается в груди, а потом, наоборот, расправляется во что-то чистое, сосредоточенное и острое. Именно в такие моменты я всегда понимала, почему не могу без этого жить. Не из-за аплодисментов. Не из-за формы. Не из-за зрителей. А из-за этого чувства, когда в тебе вдруг становится слишком много энергии, и всё, что ты можешь с ней сделать, — выйти и превратить её в движение.
Я начала с чёткого тоу тача, выбросив ноги в идеальную линию, почти не чувствуя земли под собой, затем сразу ушла в хёрки, разогревая темп и ловя нужный ритм. После этого без паузы выполнила связку с раунд-оффом, перешла в мощный бэк хэндспринг, а затем в бэк так, приземлившись так уверенно, что сама услышала, как у кромки поля кто-то одобрительно выдохнул.
Дальше тело уже работало почти само.
Я сделала высокий сплит лип, затем хил стретч, удержав позицию чуть дольше, чем было необходимо, просто потому что могла, после чего опустилась и сразу поднялась в сильный, чёткий блок движений руками, добавив классическую чирлидерскую связку с разворотами корпуса и резкими акцентами. Потом снова пошли акробатические элементы: картвил, переход в фронт волковер, быстрый подхват, поворот, и в финале — чистый, уверенный скорпион, который я удержала с улыбкой, будто вообще не чувствовала, как горят мышцы.
Когда я закончила, внутри у меня ещё всё пульсировало от выступления. Я выпрямилась, опуская руки, и только тогда заметила, что поле вокруг будто на секунду стало тише.
Женщина-тренер, которая до этого наблюдала за всеми с тем самым строгим, почти непроницаемым лицом, сделала шаг вперёд.
Она была из тех людей, чьё одобрение невозможно выпросить, а вот провал они распознают с расстояния в сто метров. Тёмные волосы были собраны в высокий хвост, губы сжаты в ровную линию, руки скрещены на груди, взгляд внимательный и утомлённый, словно она уже слишком много видела в этой жизни, чтобы впечатляться просто так.
И всё же сейчас она смотрела на меня совсем не так, как на остальных.
— Как зовут? — спросила она.
Я сглотнула, стараясь не выдать, насколько у меня колотится сердце.
— Лили Блум.
Она кивнула.
— Вы приняты. Тренировки три раза в неделю: понедельник, среда, пятница. В четыре часа.
Если до этого я ещё пыталась держать лицо, то теперь всё.
Радость ударила во мне так резко и ярко, что я едва не подпрыгнула на месте. Наверное, со стороны это и так было заметно, потому что улыбка расплылась по моему лицу совершенно без всякого контроля.
— Правда? — выдохнула я, тут же чувствуя, как глупо это звучит.
— Обычно я не шучу на отборах, — сухо сказала тренер.
— Простите. Просто... спасибо. Спасибо большое.
Она ещё несколько секунд смотрела на меня, а потом вдруг спросила:
— Почему раньше не пришли?
Я моргнула.
— Я только поступила на первый курс.
Что-то в её лице изменилось. Не сильно, но достаточно, чтобы моя радость на секунду настороженно притормозила.
Тренер устало потёрла переносицу.
— Вы читали условия отбора в команду?
Я замялась.
Плохой знак. Очень плохой.
Потому что, если тренер задаёт вопрос таким тоном, правильного ответа у тебя, скорее всего, уже нет.
— Я... не до конца, — призналась я.
Она тяжело выдохнула.
— Мы берем в команду студентов не ниже второго курса. С первокурсниками много проблем.
Вот и всё.
На секунду мне показалось, что кто-то просто выдернул из-под ног землю. Ещё мгновение назад я уже мысленно видела себя на тренировках, на поле, в форме, а теперь всё это могло закончиться одной короткой фразой только потому, что я, как идиотка, не дочитала объявление.
Но сдаваться я не собиралась.
— Со мной не будет проблем, — быстро сказала я, даже сделав шаг вперёд. — Обещаю. Я пять лет была капитаном школьной группы поддержки и никогда никого не подводила.
Тренер медленно, очень устало осмотрела меня с ног до головы, как будто пыталась решить, кто я в её жизни: внезапная удача или дополнительная головная боль.
— Ладно, — наконец сказала она. — Но до первого провала.
Я закивала так быстро, что, наверное, выглядела немного безумно.
— Да. Конечно. Не будет никакого провала. Спасибо.
И только в этот момент, уже расплываясь в облегчённой улыбке, я вдруг заметила в стороне знакомые фигуры.
Коул и Логан стояли недалеко у края поля.
Коул улыбался во весь рот и показывал мне оба больших пальца вверх, как гордый родственник на детском утреннике, которому срочно нужно дать понять, что он всё видел и вообще всегда верил именно в меня. Логан стоял рядом, как обычно, с почти безразличным выражением лица, слишком спокойный, слишком собранный, слишком... Логан.
Я тут же фыркнула.
Ну конечно они появились именно сейчас.
Не тогда, когда я нервно оглядывалась в поисках знакомых лиц. Не в начале. Не посередине. А ровно в тот момент, когда мне уже дали место в команде и я наконец могла радоваться, не думая ни о ком.
Я даже не стала задерживать на них взгляд дольше необходимого. Просто развернулась и пошла обратно в раздевалку, чувствуя, как внутри всё ещё искрится счастье, вперемешку с лёгким раздражением и той странной, уже почти привычной внутренней тревогой, которая почему-то всегда появлялась, стоило Логану Картеру оказаться где-то поблизости.
Но, что бы там ни было с Коулом, Логаном и всеми остальными, одно оставалось фактом.
Я в команде.
И это было важнее всего.