Хоуп
Прошло много времени.
Клаус умер — не от слабости, не от врагов, не от проклятия. Он умер от собственного выбора. Пустота — древний дух, который хотел забрать Хоуп, чтобы жить в ней, — вселилась в него. Он не стал бороться за себя. Он решил: если она умрёт с ним — Хоуп будет свободна. Элайджа не смог отпустить брата одного. Он взял второй кол из белого дуба — и они закололи друг друга. На скамейке в парке Нового Орлеана. Держась за руки. «Всегда и навсегда», — сказал Элайджа перед тем, как вонзить кол. Клаус улыбнулся — впервые без злобы, без боли. Они сгорели вместе. Навсегда.
Хоуп родилась — маленькая, кричащая, с глазами Клауса и улыбкой Хейли. Трибрид. Ведьма, оборотень, вампир. Самая могущественная девочка в мире. Отец бы гордился. Он бы смотрел на неё из загробного мира — и улыбался бы той самой улыбкой, от которой дрожали города.
Я стала крёстной. Хейли сама попросила. «Ты — сильная. Ты не сломаешься. И ты... ты семья». Я согласилась. Не потому что верила в ритуалы. А потому что Хоуп... она была нашей. Нашей надеждой.
Мы обожали её. Все. Ребекка пела ей колыбельные на французском — те, что пела ей самой тысячу лет назад. Хейли укачивала её ночами, шептала: «Твой папа смотрит на тебя». Кол... он был самым смешным дядей в мире. Учил её кусать подушки, делал вид, что падает от её «магии», носил на плечах по всему дому. А я... я просто держала её на руках и чувствовала, как внутри что-то тает. Она была крохотной, но уже сильной. Как мы все.
Кол и я... мы так и не сказали «люблю». Ни разу. Но слова стали не нужны. Страсть между нами не угасла — она стала глубже, горячее, эротичнее. Каждую ночь он приходил — без слов, просто входил, закрывал дверь и смотрел на меня так, будто я — единственное, что имеет смысл. Он прижимал меня к стене, к кровати, к столу — где угодно. Поцелуи были жадными, кусачими, долгими. Руки — везде. Клыки — на моей шее, на плече, на бедре. Я отвечала — царапала его спину, кусала губы до крови, шептала его имя так, что он дрожал. Мы не говорили о будущем. Мы просто жили — каждую ночь заново открывая друг друга, как будто первый раз.
Иногда он останавливался — просто смотрел на меня, дыхание тяжёлое, глаза тёмные.
— Ты моя, — шептал он.
Я улыбалась — медленно, опасно.
— А ты мой.
И мы продолжали — без слов, без обещаний. Только тела, только желание, только мы.
Хоуп росла — быстро, слишком быстро. Она уже говорила, уже колдовала случайно — свечи зажигались, когда она смеялась. Мы все были рядом. Хейли — мама. Ребекка — тётя, которая покупала ей слишком много платьев. Кол — дядя, который учил её плохим шуткам. Элайджа... он был тем, кто рассказывал ей сказки. О семье. О любви. О том, что «всегда и навсегда» — это не просто слова.
А я... я была крёстной. Той, кто учил её защищаться. Той, кто держала её, когда она плакала по ночам. Той, кто знал: она — надежда. Наша надежда.
Мы жили. Не просто выживали. Жили.
С любовью, которая не говорила вслух.
С семьёй, которая была кровавой, сломанной, но нашей.
И это было... достаточно.
Больше, чем достаточно.