Правда наружу.
Кацуки
⸻
Я знал, куда она пойдёт.
Она никогда не возвращалась той же дорогой. Не делала кругов. Если уходила — то к цели. Уверенно. По прямой. Даже если эта прямая вела через пепел.
Я вышел за ворота Императорского дворца, даже не надеясь, что увижу её.
Но она была там.
На конюшенном дворе.
Седлала Кроноса. Сама.
Без слуг. Без Лоэна. В платье, пыльном от сада, с переплетёнными в спешке волосами. Пальцы дрожали. Лицо было сосредоточенным. Жестоким. Упрямым.
— Доки... — тихо сказал я. Просто имя. Без титулов. Без команд. Просто имя.
Она даже не обернулась. Только натянула поводья. И фыркнула:
— Поговорим в Резиденции.
— Как отец и дочь? — спросил я.
Она повернулась. Взгляд её был острым, как шпага.
— Нет, милорд. Как Эрцгерцог и Леди.
И, развернув Кроноса, уехала прочь.
Пыль поднялась за её спиной. Следов не осталось.
А во мне остался холод.
Как будто я только что увидел, как уходит из меня то, чего не смог уберечь.
⸻
Я добрался до Южной Резиденции только вечером.
Дом был тих, будто сам выдохся.
В холле меня встретил Фридрих.
Он поправлял очки и выглядел так, будто хотел говорить, но не решался.
— Милорд, — сказал он наконец, — Леди Евдокия ожидает вас... в кабинете. Вашем.
Я кивнул.
Он не пошёл следом.
⸻
Кабинет был тёмным, но в камине горел огонь.
Она сидела в моём кресле. В том самом. У окна.
Пальцы лежали на подлокотниках, взгляд — на пламени.
Как будто она — хозяйка. Или будто ей это место больше подходит, чем мне.
— Закройте дверь. — Голос её был тихий. Холодный.
Я закрыл.
— Прошу, присядьте. — Она указала на кресло напротив. Там, где всегда сидели мои советники. Или те, кому я выносил приговор.
Я сел. Медленно. Молча. Не убирая с неё взгляда.
Она тоже смотрела на меня. Долго. Без тени эмоций.
В её глазах больше не было ребёнка. Не было той девочки, что когда-то хваталась за мою руку в снегу. Не было и боли. Только воля.
— Простите, что вторглась в ваше пространство, — сказала она спокойно, — но, думаю, если мы хотим говорить честно, пора делать это не в коридорах и не на балконах.
Я кивнул. Грудь сдавило.
Каждое её слово било по нервам.
— Вы хотите, чтобы я снова называла вас папой, — продолжала она. — И я понимаю, почему.
— Доки...
— Позвольте мне договорить. — Она не повысила голос, но он стал твёрже. — Вы хотите, чтобы я вернулась в ту форму, в которой была. Чтобы была понятной. Послушной. Удобной.
Я отвёл взгляд.
— Но я не могу, — сказала она. — Я не девочка. Я женщина. И я чувствую. Думаю. Сомневаюсь. Люблю. Боюсь. Я больше не могу называть вас папой — не потому что вы мне не близки, а потому что всё изменилось. Мы оба изменились.
Тишина.
Огонь трещал в камине, будто вместо нас говорил он.
— Я знаю, как вы смотрите на меня, — продолжила она. — Видела. Чувствовала. Годы назад — это было другим. Это была забота. Это был приют. Сейчас — огонь.
Я вдохнул.
— И я не виню вас. И не стыжусь себя. Просто я не могу продолжать жить в роли, которая больше не моя.
Я поднял голову. Впервые за долгие дни — прямо встретил её взгляд.
— Ты не знаешь, каково это — растить тебя с мыслью, что ты моя ответственность. Что я должен оберегать, учить, сдерживать себя ради твоего будущего. А потом... — голос сорвался, — понять, что ты — не просто подопечная. Что я больше не знаю, кто ты для меня... но точно не чужая.
Она закрыла глаза. Медленно. Как от боли. Или от облегчения.
— Я не жду от вас ответа, — сказал я. — Не прошу ни звать меня папой, ни быть моей. Только... будь честна. И с собой, и со мной.
Она встала.
Подошла к столу. Положила на него письмо.
— Это от Кронпринца. Он просил передать, что не станет вмешиваться.
Я взял письмо. Не читал.
— Он сказал, что не хочет быть тем, кто заберёт меня.
— А ты хочешь быть той, кто уйдёт? — спросил я.
Её губы дрогнули.
Но ответа не последовало.
Она шагнула к двери.
— Завтра я уезжаю в крепость на юге. Осмотр гарнизона. Если хотите, присоединяйтесь. Если нет — это тоже будет честно.
Она остановилась на пороге, не оборачиваясь.
— Только, прошу... не называйте меня больше дочерью. Если однажды я решу вернуться — я сама скажу, кем я хочу быть.
И ушла.
А я остался сидеть в собственном кресле, за собственным столом,
ощущая, что с каждым её шагом по полу этого дома
он — всё меньше мой.
⸻
Двор был пуст.
Только пыль от копыт Кроноса ещё не осела, когда я вернулся в резиденцию.
Её не было — и дом словно выдохся, оставшись пустой оболочкой. Даже огонь в камине не трещал. Воздух стоял тяжёлый, сухой, как перед грозой.
Фридрих ждал меня в холле. Строгий, сдержанный, с привычной стопкой бумаг и платком в кармане, будто ничего не произошло. Но глаза были внимательные.
— Уехала, — сказал я глухо.
Он кивнул.
— Я соберу отряд, если хотите.
— Нет. — Я сел на край скамьи у стены, упёрся руками в колени. — Не надо.
Она... просила дать ей время. И, наверное, она права.
Фридрих молчал. Потом мягко подошёл, положил бумаги на стол и заговорил:
— Милорд, если позволите — скажу то, что вы сами давно знаете, но всё ещё не хотите признать.
Я повернулся к нему.
— Говори.
Он поправил очки, аккуратно, как всегда, и посмотрел прямо в глаза:
— Вы не знаете, что делать — не потому, что у вас нет чувств, а потому что вы всё ещё пытаетесь уложить их в рамку. В привычную. В безопасную.
Вы просите её звать вас отцом, чтобы самому не переступать черту.
Но, господин... эта черта давно исчезла.
Я ничего не ответил.
Он продолжил:
— Вы не грешите. Потому что она вам не дочь.
В ней — нет вашей крови. Ни капли. Ни гена. Ни следа вашей плоти. Только магия. Только пламя. Только то, что вы когда-то неосознанно оставили в Хрустальных горах.
Она родилась не как обычный ребёнок. Она — не результат случайности. Она — желание. Магическое. Глубинное. Ваше.
Я сжал кулаки.
— Но она этого не знает.
Фридрих посмотрел на меня внимательно. Потом медленно произнёс:
— Она знает.
Тишина застыла в комнате.
Я поднял голову.
— Что?
— У неё есть... птица, — сказал он тихо. — Существо, появляющееся рядом с ней. Я однажды слышал, как они говорили. Он звал её по имени. «Доки».
И он сказал ей... что она сама захотела родиться. Что её пламя захотело быть рядом с вами. И Хрустальные горы услышали её.
Он сказал ей, что вы — не её отец. Что в ней нет вашей крови.
И она не возразила.
Я замер.
Внутри что-то перекосилось, будто открылась створка, за которой всегда было слишком громко, чтобы прислушаться. Я тоже видел эту птицу, когда она пряталась в Императорском Дворце.
— Она знала? Всё это время... она знала?
Фридрих кивнул. Устало. Медленно.
— Да, милорд. Судя по всему — знала.
И не сказала вам.
Возможно, боялась. Возможно, надеялась, что скажете вы.
Я встал. Резко. Грудь сдавило.
— Она... — слова вырвались сами, — она ждала.
Все эти годы. Не ответа. А осознания.
Фридрих не ответил. Только снова поправил очки.
— Что мне делать? — спросил я наконец, сев обратно, но уже иначе. Не как командующий. Не как отец. Как человек, потерявший контроль над собственной жизнью.
Он посмотрел на меня мягко, впервые без своего привычного сухого ироничного взгляда.
— Сделать выбор, господин. Один раз. Не за Империю. Не за честь. А за себя.
⸻
Я остался один в кабинете.
И смотрел на кресло, в котором она сидела накануне.
Словно она оставила в нём что-то. След. Пульс. Магию.
Я знал, куда поехала. К южной крепости. На границу. Среди степей и скал.
Место, где нечего прятать. Где всё — как на ладони.
И понял, что не смогу сидеть в этих стенах, пока она там.
Пока не сказал ей главное.
Что я больше не хочу, чтобы она называла меня папой.
Потому что я хочу, чтобы она называла меня по имени.