Правда на рану.
Кацуки
Я сидел в своём кабинете, погружённый в бумаги и дела, когда дверь внезапно распахнулась. Вбежала одна из служанок, вся в панике.
— Эрцгерцог! — она запыхалась, глядя на меня испуганными глазами, — госпожа крушит всю комнату!
Сердце дернулось, рука с пером застыла в воздухе. Я сразу встал.
— Что?! — холодно спросил я.
Не теряя времени, направился к её покоям. По дороге думал: «Что же могло довести её до такого?»
Когда вошёл, увидел полное разрушение — разбитая мебель, рассыпанная посуда, разбросанные бумаги. В углу, на полу, сидела Тайя, вся в слезах, без сил стоять.
— Тайя! — я резко подошёл, опустился на колени рядом, — что случилось?
Она всхлипнула и глядя на меня сквозь слёзы, прошептала:
— Госпожа... она была в ярости. Сначала кричала, потом начала всё разбивать. Я пыталась остановить, но она... она была неузнаваема.
Я почувствовал тяжесть в груди — в душе и на плечах. Лоэна рядом не было — видимо, срочные дела отвлекли его.
— Где Лоэн? — спросил я, сдерживая голос, чтобы не звучать ещё строже, чем обычно.
— за ней побежал..
Я резко встал, сердце уже билось где-то в горле. Тайя всё ещё пыталась говорить, но я уже вышел из комнаты.
Двор был в напряжении — слуги переглядывались, кто-то что-то шептал, но я никого не слышал. Мой взгляд сразу упал на фигуру, мчащуюся по дорожке.
Лоэн. Он бежал назад, задыхаясь, покрытый пылью.
— ЛОЭН! — крикнул я, срываясь почти в бег ему навстречу. — Где она?!
Он остановился, тяжело дыша, с лицом, в котором смешались страх, вина и тревога.
— Времени нет, Милорд, — выдохнул он, — она... она вырвалась. Взяла Кроноса, без седла, прямо из конюшни, как была — в первом попавшемся, грубом одеянии. Я пытался остановить, но... она быстрее. Она поехала в сторону столицы. Скорее всего — в Императорский дворец.
На мгновение всё внутри стало тише, чем прежде.
А потом всё взорвалось.
— Проклятье! — Я сжал кулаки, от которых пульс пошёл в висок. — Какого чёрта вы её не задержали?! Один ты? Сколько вас там было?!
— Я... я не ожидал, что она спрыгнет с балкона, — выдохнул Лоэн, — и не думал, что она... что она выберет столицу. Она сказала, что хочет скрыться от вас. Бежала, как будто в аду горела за спиной.
Я шагнул вперёд, лицо пылало от гнева — но не к Лоэну. К себе.
К ней.
К тому, что допустил всё это.
— Оседлать Ветра! — рявкнул я ближайшему рыцарю. — И десять всадников со мной! Немедленно!
— Милорд, — вмешался Лоэн, всё ещё тяжело дыша, — если она добралась до Императорского дворца... ей могли открыть. Она — Первая Леди Империи. А Кронпринц... он явно бы её впустил.
Я остановился.
Кронпринц.
Изуку.
Его имя ударило по памяти, по сердцу — по всему.
Он знал. Он видел. Он хотел это.
— Пусть попробует удержать её, — процедил я сквозь зубы. — Пусть хоть пальцем тронет.
Я сел в седло, даже не почувствовав, как оказался там. Всё внутри горело — не пламенем магии, а жаром тревоги и злости.
Она снова ушла. Снова — без объяснений. Сбежала.
От меня.
Но не в пустоту. А к нему.
И я не знал, кого в этот момент ненавижу больше — Изуку... или себя
Стража у ворот Императорского дворца даже не попыталась остановить нас. Мой плащ, развевающийся за спиной, словно ударный раскат магии — громче слов. Десять рыцарей за мной, хмурые, с пыльными мантиями. Лоэн — бледный, но молчаливый, ехал рядом.
Дворец был оживлён. Из тронного зала доносилась музыка, смех, приглушённые голоса. Какое-то приёмное сборище — типичный империалский фарс, блеск, нужные улыбки, ритуал важнее сути.
Но всё это исчезло, когда двери распахнулись.
Я вошёл первым.
Зал мгновенно затих. Музыка обрезалась, как меч по натянутой струне. Все головы обернулись, но я смотрел только вперёд.
Император Тошинори встал из-за трона, строгий и усталый, будто знал: если я прибыл так, значит — что-то горит.
— Эрцгерцог? — его голос прозвучал гулко в тишине. — Что-то срочное?
Я подошёл ближе, остановился у ступеней трона.
— Евдокия у вас, — сказал я низко. — Где она?
В зале повисла тишина. Даже у служанок дрогнули пальцы на подносах.
Император чуть повернул голову к Императрице. Она, в светлых перчатках и серьёзным взглядом, не встала, но заговорила с удивлённым оттенком:
— Доки? Мы её не видели... Наверное, она с Изуку. Они иногда беседуют в верхних галереях.
Всё внутри меня стало льдом. И тут же — вспышкой.
Я развернулся, не говоря ни слова, и вышел прочь. Рыцари метнулись за мной, но я поднял руку — один.
Я шёл быстро. Тяжело. Каждая служанка, каждая фигура в коридоре — я останавливал их, хмурясь:
— Где она?
— Простите, Ваше Сиятельство... я не знаю...
— Я её не видела с утра...
— Может быть, у Кронпринца?
Твари. Никто не говорил прямо. Либо не знали, либо боялись говорить. Стены здесь знали больше, чем эти марионетки в униформе.
И вот — за очередным поворотом — он.
Изуку.
Шёл не спеша, в своём мантии цвета белой луны, с книгой подмышкой. Когда увидел меня, остановился, легко приподняв брови. Его взгляд был всё тот же — мягкий, вкрадчивый, дерзкий.
— Эрцгерцог? — его голос прозвучал почти весело. — Что-то случилось? Вы весь в гневе...
Я подошёл почти вплотную.
— Где она?
Он чуть склонил голову. Медленно. Почти с сожалением.
— Кто? Евдокия? — Он вздохнул, как будто говорил о чём-то совсем обыденном. — Не знаю. Я думал, это ваша обязанность — следить за ней.
Я почти сжал кулак, но сдержался.
— Ты врал мне, — прошипел я. — Ты знал, что она придёт.
— Я? — его глаза сверкнули. — Я всего лишь человек, который иногда слушает. Иногда — ждёт. А она пришла сама. Никто её не звал. Никто не держал. Она сама села к своему Кроносу, сама поскакала в столицу, сама — выбрала место, где ей безопаснее.
— Не тебе говорить о безопасности, Изуку.
Он кивнул, чуть усмехнувшись, будто уже выиграл партию.
— Конечно. Но это ведь её выбор. Или вы хотите снова... отобрать его у неё?
Я дышал тяжело. Не от усталости — от огня, что бился в груди, под рёбрами, под кожей. Я не знал, убить ли его сейчас — или себя.
— Скажи мне, где она, — потребовал я тихо, — или я переверну весь этот дворец, пока не найду.
— Она... — Изуку медленно повернулся и указал в сторону южной башни. — В саду. У каменной арки. Говорила, что хочет побыть одна. Хотя... думаю, вы не оставите ей этого права.
Изуку шагнул назад, поклонился — нарочито учтиво — и исчез в развилке коридора.
Я остался стоять.
И впервые за всё это время — задумался, с каким лицом она встретит меня.
С отчаянием?
С виной?
Или — с холодом?
Потому что я знал: она не хочет быть найдённой.
Но я всё равно иду.
⸻
Я шёл быстро, по вымощенной камнем дорожке, что вела к южному саду. Эти тропинки были безупречны, вылизаны слугами и зачарованы, чтобы даже пыль не оседала. Но воздух был тяжелым. Каждый мой шаг отзывался внутри — глухим, почти тревожным эхом.
Там, среди аккуратно подстриженных деревьев и магических роз, она сидела.
У каменной арки, где всегда стояло зеркало-фонтан, Евдокия устроилась за столиком, как будто это обычное чаепитие. Чашка в руке, платок рядом. Но даже издали я видел: её плечи напряжены. Губы сжаты. Всё лицо — будто застывший шрам гнева.
На её плече сидела... маленькая птичка. Алое оперение, огненный свет в крошечных глазах. Сия.
Они разговаривали.
Она шептала ему что-то, почти срываясь на крик. Я видел, как её пальцы дрожат — она едва не рвала скатерть. Потом — кивок, резкий, как удар меча, и ответ птицы: короткий, отчаянный. Она вспыхнула, сорвалась:
— Да не смей ты говорить мне, что я не права, Сия! — бросила она. — Мне не восемь лет, я не слепая. Он сам не знает, чего хочет! То отец, то... то этот взгляд!
Сердце у меня сжалось. Я шагнул ближе.
И тут она увидела меня.
Секунда — и в глазах вспыхнуло что-то первобытное. Как у зверя, загнанного в угол.
Она встала, резко. Чашка упала, разлетелась о камни. Сия вспорхнул, зашипел и исчез искрой.
— Доки, — сказал я.
Она не слушала. Только сорвалась с места, в сторону другой аллеи.
— Евдокия! — рявкнул я, и воздух дрогнул.
Она побежала.
Без мантии, без прикрытия — просто в лёгком дорожном платье, которое ей, судя по всему, подобрали в спешке. Я бросился за ней.
— Стой! — Я настиг её за поворотом и перехватил запястье. — Не смей убегать от меня.
Она вырвалась — резко, зло, почти с рычанием.
— А как мне с вами быть? — бросила она в лицо, глаза сверкают. — Вы приходите, ищете, приказываете. А потом — молчите. Или, хуже — зовёте «дочерью», когда это уже не укладывается ни в какие смыслы!
Я стоял молча. Слушал. Не защищался.
— Я пришла сюда, потому что здесь не вы, — продолжила она. — Потому что устала ждать, когда вы решите — кто я вам. Потому что я устала быть объектом для ярости и заботы вперемешку!
— Ты не просто... — начал я, но осёкся. Голос дрогнул.
— Я не просто? — она шагнула ко мне ближе. — А кто тогда, скажите? Кто я? Подопечная? Дочь? Или проклятие, которого вы не можете избавиться?
Я выдохнул.
— Ты — не чужая. Всё, что могу сказать сейчас.
— Поздно. — сказала она и отвернулась.
Я почувствовал, как отступает земля. Хотел было дотянуться — прикоснуться к её плечу. Но она отступила.
— Не трогайте меня, — сказала тихо. — Мне нужно дышать.
И пошла прочь.
Оставив меня стоять у разбитой чашки, под проклято-спокойным небом столичного сада,
где всё было не так.
Где всё рушилось.
⸻
Я шёл за ней, не отрывая взгляда от её спины. Шаги были быстрые, напряжённые. Я не знал, что хотел сказать, но знал точно: молчать уже не имел права.
Она шла, как буря — ни на кого не глядя, с кулаками, сжатыми так, будто держала в них раскалённое железо.
И вдруг — шаг её сбился.
На повороте сада она столкнулась с ним.
С кронпринцем.
Он схватил её, ловко, словно это был не случайный момент, а рассчитанное появление.
— Осторожнее, Леди, — его голос был почти весёлым. — Вы могли сбить меня с ног.
Он обнял её. Обнял. Не из вежливости, не ради приличия — а как тот, кто считает себя вправе это сделать.
Улыбнулся.
Я почувствовал, как у меня внутри что-то щёлкнуло. Глухо. Опасно.
— Убери от неё руки, принц. — сказал я, шагнув вперёд.
Голос выдал больше, чем я хотел: ярость, ревность, беспомощность.
Он не послушался. Даже не обернулся. Говорил, не глядя на меня, но с уверенностью, будто ставил мне мат:
— Может, ей комфортнее в моих объятиях. Откуда вам знать?
Евдокия сама оттолкнулась от него. Быстро. Решительно.
— Психи, — бросила, глядя на нас обоих, и пошла прочь.
Тишина. Несколько секунд. Как будто воздух замер между двумя мечами.
И только потом Изуку медленно повернулся ко мне. Улыбка на его лице стала тоньше, как лезвие кинжала.
— Вы начинаете проигрывать, Ваше Сиятельство. Она бежит от вас, а не ко мне. Но вы видели — ко мне она хотя бы не боится прикасаться.
Я сделал шаг ближе.
— Ты думаешь, ты её понимаешь? — спросил я, не глядя на него, а в сторону, куда ушла она. — Думаешь, ты видишь её такую, какая она есть?
— А разве вы видите? — тихо парировал он. — Или всё ещё пытаетесь вписать её в роль, которую сами ей написали?
— Она выросла в моём доме.
— Но не внутри вас, — отчеканил он. — Не в сердце. Вы боитесь признать, что чувства ваши давно перестали быть отцовскими.
Я сжал кулаки.
— Ты играешь опасную игру, принц.
— Нет, — он улыбнулся. — Я просто не притворяюсь.
Мы стояли друг напротив друга — как в те дни на дуэлях, только теперь поле боя было не в тренировочном зале, а в саду Империи. И ставки были куда выше.
— Тогда запомни, — сказал я низко. — Она — не награда. Не союз. Не трофей. Кто бы ты ни был — не вздумай касаться её, пока не узнаешь, какой огонь у неё внутри.
— Уже узнал, — спокойно ответил он. — И не обжёгся.
Он не ушёл.
Он стоял. Как будто наслаждался тем, что держит меня под прицелом не меча — слов.
— Она больше не смотрит на вас как на отца, — сказал Изуку, почти спокойно, но в этом спокойствии сквозил холод. — А вы всё ещё просите называть вас отцом. Приказываете.
Он сделал шаг ко мне, будто хотел заглянуть глубже — в суть, в слабость, в ту часть, которую я сам боялся видеть.
— Хотя вы и сами больше не смотрите на неё как на дочь. — Его голос стал тише. — Она действительно расцвела к своим восемнадцати. И вы это знаете. Лучше всех.
Я выдохнул резко — будто в грудь ударили.
— Именно из-за того, что она не хочет больше называть вас отцом, как вы приказываете, — продолжал он, — она и бежит ко мне. Не потому что я особенный, а потому что я её не ломаю. Не держу, не вгоняю в рамку, где ей давно тесно.
Мои пальцы сжались в кулаки.
Он склонил голову немного вбок, и вдруг заговорил совсем тихо, почти с сочувствием:
— Может, она и выберет меня в конце концов. Не из любви, не из страсти — а чтобы перестать страдать. Чтобы больше не мучиться от ваших ожиданий. Вашей власти. Вашей боли.
Я хотел ударить.
Не в лицо, нет. В голос. В эту уверенность. В эту надменную «правду», которая всё больше походила на яд, капающий прямо в мои вены.
— А ты, значит, избавишь её от всего? — спросил я, низко, почти с усмешкой. — Станешь для неё чем? Убежищем? Игрой? Или просто укрытием на зиму?
Он не отступил.
— Я стану тем, кем она захочет. И не больше. А вы? Вы всё ещё хотите, чтобы она жила в той истории, которую написали вы, но не она.
Я замер.
Ненависть кипела под кожей — не к нему. К себе. Потому что каждое его слово попадало в цель.
Потому что я и правда теряю её.
И не как опекун. Не как учитель.
А как тот, кто слишком поздно понял, что она значит.
— Ты думаешь, я не вижу, как она выросла? — хрипло выдохнул я. — Думаешь, я не замечаю каждый её взгляд, каждое слово, каждый раз, когда она перестаёт называть меня папой?
Он молчал. Улыбался — впервые по-человечески. Не с вызовом. А как будто жалел.
— Я не могу... — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Я не могу отпустить её. Ни как отец. Ни как...
Слова застряли.
Он сделал шаг назад.
— Тогда, может, впервые спросите её, кем вы для неё. А не кем она должна быть для вас.
И ушёл.
Тихо. Без вызова. Без угроз.
А я остался в саду.
С одиноким шумом фонтанов. С птицами. С ветром.
И с голосом, который продолжал звучать во мне — её голосом, когда она кричала, когда убегала, когда больше не хотела быть дочерью.
И я впервые понял —
я не боюсь, что она уйдёт.
Я боюсь, что я уже не имею права её удержать.