Не дочерняя любовь.
Евдокия
Я вернулась в покои медленно. Не из усталости — я была цела. Но внутри что-то пульсировало странным, напряжённым гулом. Как перед бурей, что не срывается с неба, но уже выжгла всё в тебе.
Закрыв за собой дверь, я стянула плащ и повесила его на крючок. На мне ещё оставался запах сада, лёгкий холод воздуха, смешанный с тем, что ни один из модисток не сможет уловить — запах его рядом.
Я села за стол.
На нём лежала охапка писем. А точнее — изящные свитки, конверты с сургучными печатями, пергаменты с вычурными золотыми рамками. Тайя принесла их днём. Я велела оставить.
Теперь — смотрела.
Как на поле боя, только вместо крови — духи и цветочный воск. Вместо врагов — вежливые слова, обёрнутые в льстивость.
Первое письмо — от младшего сына маркиза Лотена:
«Леди Евдокия, ваши победы на турнирах заставили содрогнуться сердца не только противников, но и союзников. Я, Эрвин Лотен, осмеливаюсь просить вашей руки — как воин, как человек и как искренне восхищённый вами мужчина. Верю, что вместе мы создадим союз, достойный Империи.»
Второе — от герцогства Асталь:
«Моя Леди, о вас говорят даже на севере. Ваши волосы сияют, как зимние закаты, ваша слава гремит, как гроза над Хребтами. Мой брат, герцог Тенваль, был бы счастлив...»
Я не дочитала. Перешла к следующему. И следующему.
«...готовы передать вам в дар наши земли в обмен на благосклонность...»
«...ваш гнев в бою столь же прекрасен, как ваш танец на балу...»
«...даже короли склонны уступать женщине, подобной вам...»
Ложь. Или что-то, ещё хуже: расчёт. Они не видели меня. Они видели титул. Звание. Имперскую печать на моём имени. И да — платье из звёздной пыли. Но не того, кто был внутри.
Я провела пальцами по строчкам, потом сложила письма аккуратно — и сжала ладонь.
Пламя вспыхнуло изнутри, как ответ на внутренний зов. Бумага шипела, изгибалась в языках огня, пепел струился на пол.
Молчание было долгим.
— Доки! — раздалось из воздуха.
Я едва не вздрогнула, но уже через миг почувствовала лёгкое давление на плечо.
На стол с глухим щелчком приземлился Сия — в своём привычном обличье огненной птицы. Ярко-красное оперение, глаза, как угли. Он уставился на меня, наклонив голову.
— Ты чего такая грустная, а? Только что из сада, аж сверкала — а теперь будто молчаливую службу по себе справляешь.
Я откинулась в кресле, посмотрела в окно.
— Думаю.
— О чём? О ком?
— О себе. О людях. О письмах. — Я указала на чернеющее пятно на столе. — Видел, сколько?
— Видел. — Он каркнул. — Один даже был с золотой печатью. Я чуть не сдох от сладкого запаха. Это не женихи, это духи в форме мужчины.
Я хмыкнула, но едва.
— Я не знаю, чего хочу, Сия. — Голос сорвался на искренность. — Все два года мне казалось, что я иду вперёд. Побеждаю. Становлюсь кем-то. А сейчас... я чувствую, что стою на месте. Как будто... как будто жду.
— Кого?
Я замолчала.
Он смотрел внимательно. Не дерзко, не ехидно. Как тот, кто знает больше, чем говорит.
— Его? — тихо спросил Сия.
Я закрыла глаза.
Тишина была ответом.
— Знаешь, Доки, — наконец сказал он, расправляя крылья, — ты всегда шла вперёд, как пожар. Но даже пожар иногда хочет, чтобы кто-то не убежал. А остался и... остыл рядом.
Я открыла глаза и посмотрела на него.
— Я не знаю, может ли он это. Он молчит. Он избегает. Он говорит о долге, но не говорит обо мне.
— Ну... тогда надо узнать. — Сия подпрыгнул. — Потому что если ты снова начнёшь гореть, не разобравшись — сожжёшь всех. И себя тоже.
Я кивнула.
Медленно. Почти незаметно.
А потом...
Я подошла к зеркалу.
Посмотрела на своё отражение. На волосы, на плечи, на руки, ставшие сильнее, чем были когда-то. И сказала тихо:
— Я не подарок. Я не титул. Я не союз. Я — Евдокия Бакуго. Пусть они это запомнят.
А за спиной Сия расправил крылья.
Сия сидел на краю стола, склонив голову на бок, будто сова, но глаза его больше не играли. Он смотрел серьёзно, почти строго — как те, кто давно держит правду при себе, но больше не может молчать.
— А ты уверена, что любишь его не как отца, а как мужчину?
Я резко повернулась.
— Сия, прекрати.
— Нет, Доки. — Его голос был тихим, но в нём горела убеждённость. — Я наблюдал за тобой с самого детства. Я чувствовал всё, что чувствовала ты. И когда ты впервые вздрогнула, услышав, как он назвал тебя своей. И когда впервые затаила дыхание, увидев, как он ранен. И когда плакала, потому что он не вернулся ночью.
Я отвернулась к окну. Лицо горело.
— Ты всегда называла его папой... — продолжал он, — но твоё пламя — оно не обманывает. Оно всегда тянется к нему не как к отцу. А как к своему началу. К тому, кто не просто тебя воспитал, а сотворил.
— Не надо, Сия. — Я сжала подлокотник кресла. — Это нелепо. Глупо. И ты не имеешь права так говорить.
— А кто, если не я? — выкрикнул он и вспыхнул ярче, подпрыгнув. — Я часть тебя. Я чувствую тебя до самого дна. И как твое пламя, и как твой верный соратник говорю тебе: ты его любишь. Не как отца, Доки. И ты это знаешь.
Я резко встала, отодвинув стул. Пламя сорвалось с пальцев. Сия замер, но не отступил.
— Ты знала, что создана из его пламени. — Его голос стал почти шёпотом. — Ты знала. Его голос зазвучал снова. — Потому что сама захотела родиться.
Из пламени, из тоски, из желания быть с ним. Не просто как дух, не как отголосок, не как силуэт в ночи...
А как человек. Девочка. Живое. С дыханием, кожей, глазами, голосом.
Ты захотела быть с ним — не где-то там, а здесь.
Ты выбрала путь к нему.
А Хрустальные горы услышали.
Я сжала руки в кулаки.
— Сия... — прошипела я, будто предупреждение, но он только шагнул ближе по столу, вспыхнув сильнее, как язычок костра в бурю.
— Хрустальные горы дали тебе тело. Им не было всё равно. Потому что ты была сильной даже в форме пламени. Потому что даже тогда ты звала его. И ты родилась из его магии — не как случайность. А как желание. Как судьба.
Я рванула шаг вперёд — и рявкнула, с такой силой, что голос сорвался:
— Сия! Мне восемнадцать! Ему тридцать два! Ты понимаешь, что он старше меня на четырнадцать лет?! Это ненормально! Это — нелепо! Это — невозможно!
Он не отступил. Только мягко, но упрямо кивнул.
— Да, понимаю. Но ты спроси себя, Доки... — Его голос стал тихим. — Если бы он был моложе, ты бы перестала чувствовать то, что чувствуешь? Если бы ты родилась не из его магии, а просто — в другом теле, в другом месте — ты бы стала чужой?
Я молчала.
Плечи дрожали.
— Вы не родственники. — Он продолжал спокойно. — В тебе нет его крови. Вы похожи только потому, что Хрустальные горы этого пожелали. Потому что ты — часть его силы. Но не часть его прошлого.
Ты сама. И он — сам.
Я прошла к окну, толкнула створку — холодный ветер ворвался внутрь, будто хотел остудить всё, что горело во мне.
Небо было чёрным, с тонкой нитью зари где-то вдали. Воздух пах ночью и грозой.
Я сжала край подоконника. Губы — в тонкую линию.
Сердце билось в горле.
Сия не торопился нарушать молчание. А потом, почти не слышно:
— Я не говорю, что всё просто. Но я здесь, чтобы напомнить: ты не обязана прятаться от своей истины. Не обязана бояться того, что чувствуешь.
Потому что ты рождена из желания. А не из страха.
Я выдохнула. Закрыла глаза.
И впервые за долгое время подумала:
а что, если это правда?
А если не чувство — а именно его отрицание было моей цепью?
— Он тебя не касался. — Голос Сии стал почти нежным — Он тебя боялся. Потому что чувствует то же. Потому что видит — ты выросла. И он боится сделать шаг, потому что ты для него — не просто девочка из приюта. А то, что изменило его самого.
Я глубоко вдохнула, обхватив себя за плечи. Руки дрожали.
— Я не знаю, что делать, Сия. — Я сказала это тихо. Устало. Без защиты. — Если он отвернётся, я сгорю. А если не отвернётся... я всё равно сгорю.
Он подошёл ближе, ткнулся лбом в моё плечо.
— Ты уже горишь, Доки. Просто теперь — от желания. От любви. А не от страха. Впервые — по-настоящему.
Я сжала его перья, как ребёнок держит последнюю игрушку на войне. Закрыла глаза.
— Тогда... пусть он скажет. — прошептала я. — Пусть он первый признает, что видит во мне женщину. Не тень прошлого. Не должника. А меня.
— А ты признаешься? — спросил Сия. — Если он скажет?
Я не ответила сразу.
А потом, всё же, кивнула.
— Да. Если он скажет... я отвечу. Всей собой.