Недосказанное.
Кацуки
Утро было странно тихим. Ни криков дворцовой прислуги, ни лязга оружия на плацу, ни хлопанья крыльев Сии, которого я давно научился слышать за милю.
Я лежал в постели, разглядывая потолок своей спальни. Мрамор треснул в том самом углу, где когда-то ударила молния — Доки не рассчитала силу на тренировке, было дело. Я тогда рявкнул на неё — а она, вся в ссадинах, с искрами на щеках, только усмехнулась: «Ну хоть не в тебя».
Сейчас этот треснувший потолок был почти уютным. Напоминанием о времени, когда всё было проще. Когда она всё ещё называла меня «папой» с той детской интонацией, как будто слово ещё не успело застыть в крови.
Прошло два года.
И мир с тех пор перевернулся.
Победа на турнире была первой в цепи тех событий, которые вбили её имя в память Империи. Она стояла тогда на арене, в запылённой, рваной одежде, волосы сбились в узел, кровь стекала с локтя — и всё равно она улыбалась. Не как девушка. Как воин. Как та, кто знала, что победа принадлежит ей по праву.
Император встал. Сам. Без подсказки, без приглашения. Протянул руку и громко объявил:
— Первая среди равных. Мастер Меча. Леди Евдокия Бакуго.
Я стоял в тени колонны, сжав зубы. От гордости. От бешенства. От того, что она стала... недосягаемой. Она не смотрела на меня. Смотрела в толпу. Или — выше. Туда, где ждала уже не роль ученицы, а что-то совсем другое.
Потом была охота.
Горные тропы, дыхание зверей на ветру, ледяной пот, схватка с рогатым чудовищем, чья пасть могла разорвать нас обоих пополам. Но она не отступила. Кричала мне: «Слева! Сейчас!» — и я слушался. Словно она вела бой, а не я.
Мы добили монстра вместе. Она стояла на его шее, запыхавшаяся, обагрённая кровью — не своей — и смеялась. Император тогда вручил ей медальон со словами: «Такой охотницы у Империи ещё не было». Я едва сдержал: "Ещё бы. Она — моя." Но не сказал.
Потом был поход.
Кровь. Пепел. Тактика. Она ехала рядом, в чёрном доспехе, сверкающая и мрачная. Атака с фланга — её идея. Захват ставки врага — тоже. Солдаты смотрели на неё, как на знак судьбы. Она не была просто боевой единицей. Она была знаменем.
После похода Император сам подписал указ: Первая Леди Империи. За отвагу, мудрость и непоколебимость.
А потом пришло другое — не битвы. Не победы.
А её ледяное, почти невозмутимое молчание, когда я заходил в её кабинет. Её короткое: «Да, Ваше Сиятельство». Её взгляд — взрослый. Независимый. Недосягаемый.
Она уже не нуждалась во мне. Не как в щите. Не как в наставнике. И, возможно... не как в отце.
Письма.
Десятки, сотни писем. Пергамент с гербами всех Домов. Предложения. Руки. Союзы. Названия будущих детей. Я приказывал Фридриху сжигать их. Один раз нашёл письмо у неё в комнате — не дочитав, порвал пополам.
Она знала.
Но не спорила.
Как будто и сама уже сожгла внутри себя ту веру, что я — кто-то, кто может решать за неё.
Я стал грубее. Тише. Злее.
Лоэн замечал. Иногда говорил:
— Она не птица, которую вы держите в ладони. Она — огонь, милорд. Сожжёт, если слишком близко. Но умрёт, если отпустить.
Я молчал. Потому что знал.
Но не знал, что делать.
Сегодня я стою у окна.
Она — внизу. На плацу.
Тренируется. В одиночку. В полном доспехе. Меч вспарывает воздух, словно ищет выхода из клетки. Её магия — танцует. Как волны, как вихрь, как пламя и разум в одном.
Она другая.
Но всё равно — моя.
Пусть и не знаю, кем я стал для неё теперь.
— Дракон бы их побрал! — раздалось сзади, глухо, как всегда, когда Фридрих врывался в кабинет, забыв постучаться. — Ни разу не видел такой охапки даже в Герцогстве Киришимы! Почему у нас? Почему всё к нам?
Я даже не обернулся. Только взглянул через плечо, как он — сутулый, в своей замятой жилетке, с кипой писем и свитков в обеих руках — ворвался, пыхтя.
— Мы теперь центр Империи, Фридрих, — бросил я с усталостью, — очевидно, к нам.
— Центр?! Это уже какая-то атака пером! — Он бухнул свитки на стол, и они расползлись веером. — Вот это — от графов Саэки, а это — от принца с Восточного Фронта, а это вообще... — он вскинул брови, — посмотри: четверо братьев с Юга прислали одно письмо и один браслет. Пишут: «Кто из нас понравится Леди, того и выберет». Вот сволочи.
Я не сдержал ухмылки. Горькой.
Фридрих подошёл к окну, следуя моему взгляду.
— Она там? — спросил, а потом сам увидел. Замер.
На плацу, внизу, как пламя, двигалась она. В броне, без накидки, в рубашке, на которой выступила влага. Каждое движение — точно. Меч в её руке не плясал — он слушался. Как продолжение воли.
— ...Она так расцвела за два года, — проговорил он тихо. — Как я и говорил: в свои восемнадцать она будет прекрасным цветком.
Я сжал подоконник.
— Цветок... — эхом повторил. — С шипами из стали.
Фридрих кивнул.
— Кактус. Магический. Колющий, огнедышащий и гордый.
Я не ответил. Просто смотрел на неё.
Она закончила серию выпадов и подняла голову. Пот с виска. Свет солнца в глазах. В груди дрожит дыхание, но не слабость. А ярость. Как всегда. Как во мне.
— За эти два года она перестала звать меня папой, — тихо сказал я. — Теперь только: «Ваше Сиятельство».
Фридрих ничего не сказал.
Молчал. Как человек, у которого и на это были слова, но ни одно из них не было бы правильным.
— Я даже не заметил, когда это произошло, — продолжил я, всё ещё глядя вниз. — Один день... один взгляд... и всё.
Она выросла.
Не просто телом. Не просто силой. Выросла из моей тени. Выросла — и не вернулась.
Фридрих поправил очки, глядя в ту же сторону.
— Это и значит, что вы воспитали её правильно, милорд, — сказал он негромко. — Если бы она всё ещё цеплялась за ваше имя... значит, боялась бы идти вперёд.
— Но мне хочется, чтобы звала, — вырвалось у меня. — Иногда. Когда не надо быть сильной. Когда я — не Эрцгерцог, а просто...
Он замолчал.
А Фридрих понял.
И ничего не ответил.
Потому что между «отец» и «ваше сиятельство» бывает пропасть. И с этой пропастью живут либо до конца жизни... либо однажды прыгают через неё.
Я всё ещё не решился, кто я в этом уравнении.
И всё же, когда я снова взглянул вниз, её уже не было.
Ушла.
Как всегда.
Как только чувствует, что я смотрю.
Я сидел за столом, окружённый ворохом бумаг, как в осаде. Империя шептала, звала, лгала, предлагала. Пыль от свитков садилась в лёгкие, как чужие слова — в сердце. Я не должен был их читать. Не обязан.
Но рука сама потянулась.
Выбрал наугад. Один из тех, что с сургучом цвета крови. Дорогая бумага, витиеватая вязь. Чужой почерк. Чужая дерзость.
«Её светлость Леди Евдокия Бакуго,
...была бы бесценным союзом с Домом Лионель, и мы, как представители древней крови, готовы предложить ей...»
Я не дочитал. Просто медленно опустил лист на стол.
И смотрел. Не на текст — на то, что он значил.
Предложение брака. От дома с амбициями. От рода, где мужчины были старше её вдвое. Где рассматривали её не как личность, а как приз — сильный, опасный, блестящий.
Я сжал край бумаги — и хруст прошёл по волокнам.
Фридрих, стоявший всё это время чуть позади, как всегда незаметный, вдруг шумно опустился в кресло и с грохотом откинулся на спинку. Откуда-то достал белый носовой платок и вытер лоб.
— Ох, Господин, — выдохнул он, качая головой, — вы бы на себя посмотрели. Только что этот лист чуть не испепелился у вас в руке. Вы его взглядом сжигали.
Я не ответил.
— Говорите, что хотите, чтобы она снова звала вас «папой»... — он чуть пригнулся вперёд, глядя на меня поверх очков. — Но глядите на эти письма не как отец. Ни разу.
Я бросил взгляд на него — короткий, резкий.
— Осторожно, Фридрих.
— Вот именно, — он показал на меня платком. — Осторожно. Сдержанно. А внутри вас кипит такая буря, что если бы я не знал вас двадцать лет, подумал бы — вы готовы на дуэль. Или на похищение.
Я вздохнул. Откинулся в кресле.
— Я просто... не хочу, чтобы её трогали.
— Вы хотите, чтобы её не выбирали. Чтобы она не выбирала. Даже не смотрела. Чтобы весь этот мир смотрел на неё — и знал: она уже не принадлежит никому.
— Потому что она и не принадлежит, — вырвалось у меня. — Ни вам, ни им, ни кому бы то ни было.
— Кроме вас? — Фридрих поднял брови.
Наступила тишина.
Очень долгая. Почти болезненная.
— Я сам не знаю, — тихо сказал я. — Я не должен так смотреть на неё. Не должен чувствовать, как во мне всё рвёт, когда кто-то другой говорит её имя. Я ведь сам... отец. Или должен быть им.
Фридрих мягко кивнул.
— Значит, вы всё ещё пытаетесь ей быть. Хоть сердце и тянет в другую сторону.
— Я никогда не... — Я оборвал себя.
Потому что если бы я договорил — прозвучало бы как признание. Как преступление.
— Я понимаю, — вздохнул он, — и потому не сужу. Просто... может, пора перестать цепляться за «папу» и попробовать быть тем, кем вы для неё сейчас?
— А если это разрушит всё?
— А если нет? — Он поднялся. — Спросите себя, милорд: кто вы, если отнимете у себя её? Просто Эрцгерцог? Просто полководец?
Я молчал.
Потому что если бы я сказал, что останусь тем же — солгал бы.
Она — не мой титул. Не моя обязанность.
Она — моя единственная правда.
Даже если эта правда жжёт изнутри.
Я вышел из кабинета с тяжёлой головой, в которой гремели слова Фридриха, как ядра катапульты. Он был прав — и именно поэтому я злился. Не на него. На себя.
Воздух Южного дворца был наполнен ароматами ночной сирени. Лёгкий ветер шелестел листьями в саду. С фиолетового неба медленно осыпались звёзды.
Я шёл, не зная, куда именно ведут ноги. Только прочь от бумаг, прочь от писем, прочь от слов, что я не могу произнести. И тогда я увидел её.
Она сидела на каменной скамье, под аркой, увитой светящимися лозами. С плеч свисал тонкий серый плащ, а рядом на траве — книга, раскрытая и забытая. Волосы были распущены — она всегда так делала, когда не ждала гостей. Значит, она хотела остаться одна.
Но я подошёл.
Не торопливо, не с хрустом сапог — я снял их, едва ступив на гравийную дорожку, чтобы не спугнуть. И всё равно она обернулась.
— Что-то случилось? — тихо спросила Евдокия, поднимая на меня взгляд. Без испуга. Без защиты. Только усталость и любопытство. — Ночь, а вы... не в кабинете.
Я не знал, что сказать в ответ.
Поэтому сказал правду.
— Хотел услышать твой голос.
Она слегка моргнула.
А потом медленно, почти незаметно, сделала жест в сторону скамьи.
— Садитесь, если не боитесь того, что скажу.
Я присел. Рядом. Не слишком близко. Но ближе, чем когда-либо за последние месяцы.
— Что ты хочешь сказать? — спросил я.
Она посмотрела на свои ладони.
— Что... я устала быть кем-то, кого все хотят заполучить. Показать, как приз. Заявить о себе через меня. Выиграть мою руку, как турнир. Я хотела стать сильной — а стала выгодной. Меня теперь зовут не Евдокия, а «Первая Леди», «Госпожа Победительница», «Феникс Империи». А никто не зовёт просто... домой.
Я сжал пальцы на коленях.
— Ты всегда можешь прийти ко мне.
— К вам, — мягко поправила она.
Я замер.
— Прости.
Она покачала головой.
— А вы меня. За то, что перестала называть вас «папой». Я не могу это делать, когда вы молчите со мной, как с гостьей. Когда не смотрите в глаза.
Я выдохнул.
— А если бы я посмотрел?
Она подняла на меня взгляд. В лунном свете её глаза были чистыми. Ранимыми.
Красиво опасными.
— Тогда, может быть, я бы не чувствовала себя одинокой даже среди сотен поклонников.
Тишина повисла между нами.
Тёплая. Пульсирующая. Полная чего-то, от чего хотелось сжать кулаки, чтобы не дрогнуть.
— Я прочёл сегодня письмо, — сказал я. — Одно из тех, что пришло с предложением брака.
— Почему?
— Потому что я устал притворяться, что мне всё равно. А потом я сжал его в кулаке и хотел уничтожить.
— И не уничтожили?
— Нет. Потому что не имею права решать за тебя.
Она вдруг улыбнулась.
Грустно. Почти нежно.
— Тогда скажите, что вы чувствуете, когда читаете такие письма.
Я посмотрел ей в глаза.
— Я чувствую, что если кто-то посмеет забрать тебя у меня... — я медленно вдохнул, подавляя гнев, — я сожгу половину Империи. А вторую — заставлю страдать.
Она тихо засмеялась.
— Это не то, что должен говорить отец.
— Нет. Не должен, — согласился я. — Но, наверное, я и не был им с самого начала.
Она посмотрела вниз, потом — снова на меня.
— Кто вы тогда, Бакуго Кацуки?
Я смотрел на неё долго. Слов не было. Только чувство, как будто в груди колышется ветер, жгущий изнутри.
— Тот, кто будет рядом, — сказал я. — Кто будет ждать. Кто будет сдерживать бурю, пока ты не решишь, нужен ли тебе этот шторм.
И она не ответила.
Просто подалась вперёд и положила голову мне на плечо.
Без слов.
Без титулов.
Как будто и правда — дома.