Дочь пламени || Бакуго Кацуки

Кацуки

— К чему ты клонишь? — спросил я, сдерживая раздражение, которое уже начало подступать.

Изуку тихо посмеялся, будто играя со мной в кошки-мышки.
— Думаю, нам стоит это обсудить наедине. Леди, позволите?

Я видел, как Евдокия закатила глаза и, не теряя ни секунды, бросила:
— С удовольствием. Я к дядюшкам.

Она уверенно направилась к Герцогу Киришиме и Герцогу Каминари, и я остался один на один с Изуку.

Мы вышли на балкон. Дверь за нами тихо захлопнулась. В ночном воздухе пахло холодом и лёгким шёпотом ветра.

— Ты спросил, к чему я клоню. — Его улыбка стала узкой, почти мерзкой. — Отвечу на твой вопрос.

— Говори.

— Я вижу, как ты на неё смотришь. Точно так же, как и я. В свои шестнадцать она потрясающая. Но ты уверен, что она — твоя дочь?

— Мы похожи. — Голос был ровным, но напряжённым. — Почему ты ставишь под сомнение то, что знаю я?

— Ты смотришь на неё не как отец и дочь. А как... кто-то гораздо ближе. Как неродственная связь.

Он замолчал, будто взвешивая свои слова, затем продолжил:
— Я покопался везде, где можно, и выяснил — никакой восточной танцовщицы, с которой у тебя была бы связь, не существует. Следовательно, Евдокия из приюта.

Я впал в молчание.
— Но ты её боишься. Это видно.

Он наклонился чуть ближе, голос стал совсем тихим:
— Я не скажу об этом отцу и матери. Этот секрет останется со мной... ну либо... пока ты сам не решишь рассказать всем.

Взгляд Изуку был хищным, почти дерзким.

Я стоял, чувствуя, как внутри что-то рвётся на части — гордость, страх, надежда, обида.

— И что теперь? — спросил я наконец.

— Теперь ты решаешь, кто она для тебя. Но помни — правда всегда найдёт способ вырваться наружу.

В тишине балкона я почувствовал, как тонко и хрупко всё вокруг — твоя правда, её судьба, и моя воля.

И я понял, что никакие маски и титулы не спасут меня от этого испытания.

Я посмотрел на Изуку, чувствуя, как слова его пробивают меня насквозь — острые, как лезвие меча.

— Я бы хотел, чтобы она стала моей Императрицей, — сказал он спокойно, но с неожиданной твердостью. — Она прекрасно подходит на эту роль. Но... — он сделал паузу, — я соперничаю с тем, кто находится с ней под одной крышей.

Я почувствовал, как в груди что-то сжалось.

— Ты говоришь о себе? — спросил я.

— О нас обоих, — улыбнулся он, словно делал мне вызов. — Ты держишь её здесь, в Южном дворце, как драгоценность, но и как клетку. Ты боишься потерять контроль.

Я не мог не согласиться, хотя слова резали.

— А ты? — продолжал Изуку, — Ты пытаешься завоевать её доверие, её внимание. И, знаешь, с каждым твоим шагом я вижу, как она меняется. Но этого недостаточно.

Я нахмурился.

— Ты хочешь забрать её?

Он пожал плечами.

— Нет. Я хочу, чтобы она была свободной. Чтобы сделала свой выбор сама, без давления и страхов. Но если она выберет меня, я не отступлю.

Я почувствовал, как в груди поднимается пламя — не от магии, а от гордости и злости.

— Ты забыл, что я — её оплот, её щит.

— А что если ты не тот, кто ей нужен? — голос стал тише, почти ласковым. — Что если твоя любовь — это лишь часть той истины, которую ты боишься принять?

Мы стояли на балконе, и казалось, что весь мир сжался до этого момента.

Я сжал кулаки.

— Я не позволю никому угрожать ей. Ни тебе, ни кому бы то ни было.

— Это хорошо, — ответил он. — Потому что битва за сердце Евдокии только начинается.

Он улыбнулся мне в лицо, без страха и сомнений, а я понял — это не просто соперничество. Это испытание — на любовь, на власть и на правду.

Я глядел на Изуку, не отводя взгляда, чувствуя, как в нас двоих пульсирует эта невысказанная война — словами, взглядами, ощущениями.

— Ты говоришь, что она твой выбор? — холодно начал я. — Что ты достоин её доверия больше меня?

Изуку лишь усмехнулся.

— Достоинство — не вопрос власти, Бакуго. Это вопрос искренности. Ты можешь подарить ей всё — дом, титулы, безопасность. Но сможешь ли дать свободу?

Я сжал пальцы в кулак.

— Свободу? Ты знаешь, что значит свобода для тех, кто живёт в нашем мире? Это значит быть уязвимым. Значит — отдавать часть себя.

— Именно. — Он сделал шаг ближе, и голос стал тише, но тверже. — Ты боишься потерять её, потому что не уверен, кто она для тебя. А я... я знаю, кто она.

Я нахмурился.

— И кто?

— Она — не просто наследница. Она — искра перемен. И если ты продолжишь держать её как сокровище, она просто сгорит в этом золотом плену.

— Тогда что ты предлагаешь? — резко спросил я. — Отпустить?

— Не отпустить, — улыбнулся он. — Дать ей шанс самой выбрать — и быть рядом, чтобы поддержать. Не властвовать. Не приказывать. А именно быть опорой.

Я сделал шаг назад.

— Ты хочешь быть её светом, Изуку?

Он посмотрел на меня с лёгкой грустью и твёрдостью.

— Я хочу, чтобы она была тем светом, который освещает свой путь. И чтобы её выбор был свободным.

— Это сложно принять, — признался я, глядя в ночное небо. — Потому что иногда свобода — это самая тяжёлая цепь.

— Тогда пусть это будет её испытание, — ответил он спокойно. — Как и наше.

Мы стояли в тишине, ощущая, что этот разговор — не просто слова, а начало новой главы.

— Так что, Бакуго... готов ли ты к этой битве?

Я выдохнул, глядя на звёзды.

— ты несешь бред, принц. Я вижу в ней только дочь.

Изуку рассмеялся — громко, звонко, с оттенком лёгкой насмешки, который тут же сменился глубоким вздохом.

— Ты хотя бы себе не ври, Бакуго, — сказал он, чуть отводя взгляд, словно стараясь смягчить удар. — Я видел твой взгляд, когда мы танцевали с ней два раза. Отцы так не смотрят на дочерей, как ты смотрел на неё в этот момент.

Я нахмурился, почувствовав, как слова бьют прямо в сердце, словно раскалённым металлом.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил я, стараясь удержать голос ровным.

— Что ты заблуждаешься. Ты не просто отец для Евдокии. Ты — больше, и сам этого боишься признать. А этот страх заставляет тебя контролировать её сильнее, чем нужно.

Я сделал шаг вперёд, сжав кулаки.

— Это ложь. Я делаю всё, чтобы защитить её. Потому что знаю цену этому миру.

— Защищать — значит давать свободу выбирать, — тихо ответил Изуку. — Ты держишь её в золотой клетке, и она начинает пытаться вырваться. Это видно в её глазах. В каждом её движении.

Я замолчал, и для минуты между нами повисло напряжённое молчание, в котором звучали все наши слова и без слов.

— Может, ты прав, — сказал я наконец, не отводя взгляда. — Может, я боюсь. Бояться — значит любить по-своему, и ошибаться.

— Вот именно. — Изуку улыбнулся. — Любить — значит позволять идти своим путём, даже если он не совпадает с твоим.

Я посмотрел на ночное небо, чувствуя, как внутренняя борьба разгорается с новой силой.

— Тогда посмотрим, кто из нас окажется прав.

— И кто сделает правильный выбор для неё.

Мы молча вернулись в зал, каждый со своими мыслями, осознавая, что эта игра — не просто борьба за влияние, а испытание настоящей любви и доверия.

Я едва вошёл в зал, как сразу начал её искать взглядом. Среди множества гостей и мерцающих огней мои глаза наткнулись на неё. Она стояла неподалёку, мягко коснувшись плеча Герцога Киришимы, и затем, словно решившись, уверенно направилась ко мне.

Я заметил, как её взгляд пересёкся с взглядом Изуку. Тот, не отводя глаз, медленно подошёл и взял её руку, нежно поцеловал тыльную сторону. Голос был тихим, но отчётливым:

— Прошу прощения, что задержал Эрцгерцога. Хорошего вечера, Леди Евдокия. И поздравляю с дебютом.

Он с лёгкой улыбкой отошёл в сторону, растворяясь в толпе.

Евдокия подошла ко мне и посмотрела прямо в глаза, чуть приподняв бровь:

— О чём вы говорили?

Я сдержанно ответил:

— О работе.

Она кивнула, будто принимая мой ответ, и тихо произнесла:

— Я хочу домой. Устала. Всё-таки балы — это не моё.

Я внимательно посмотрел на неё, видя усталость и лёгкую отчужденность.

— Тогда мы уйдём, — сказал я. — Ты сделала всё, что должна. Остальное — дело времени.

Она слегка улыбнулась, впервые за вечер расслабившись.

Мы повернулись и направились к выходу, где вечер продолжался в огнях и музыке, но для нас начался новый, более тихий и личный путь.