Рана, котора говорит.
Кацуки
Я ждал.
Пусть в этом дворце никто не заметит, никто не назовёт это так — я стоял у перил, как каменная статуя, но внутри каждую минуту прокручивал: что сказать первым. Какими словами начать. Как не выдать, что всю дорогу с Краевого форта я думал только об одном.
О ней.
Я хотел быть в комнате раньше неё. Хотел сам постучать — впервые за много лет. Сесть на край её кресла, где обычно она сидит с книгой или с Сией на плече. Сказать: «Прости. Я не сбежал. Я пытался разобраться в себе. Я просто... не мог смотреть тебе в глаза, пока не пойму, кто ты для меня.»
Но её уже не было в комнате.
Тайя сказала:
— Скорее всего к Кроносу пошла. Как проснулась, узнала, что вы приехали — сразу ушла из дворца.
Я стоял, вцепившись пальцами в перила. Молчал.
⸻
И теперь вот — вот она возвращается.
Грациозная походка, волосы растрёпаны от ветра, на поясе кинжал. Щёки румяные, как у беглянки, вернувшейся с поля боя. Вся она — порыв, сила, решимость.
Я вышел навстречу.
Просто хотел сказать:
«Доки, подожди. Выслушай. Я... не хотел делать больно.»
Но она... даже не глянула.
Прошла мимо.
Будто я — воздух. Стена. Пустота.
Дверь её комнаты захлопнулась.
Замок щёлкнул.
Сердце — тоже.
⸻
Я развернулся.
Каждый шаг до кабинета будто весил по сотне килограмм.
Как будто не я — а бронзовая глыба.
Открыл дверь. Бросил плащ на кресло, но тот соскользнул на пол.
Сел. Лбом уткнулся в ладони.
Проморгал момент.
Опоздал.
Или заслужил.
⸻
Через пару минут зашел Фридрих.
Тихо. Почти на цыпочках. Но, конечно, не без слов.
— Ну как? Поговорили?
Я не поднял головы.
— Нет.
— Голос вышел глухим. — Она прошла мимо. Как сквозь дым.
— Вот как.
Фридрих прислонился к дверному косяку.
— Не удивлён.
Я поднял глаза. Медленно.
— Ты радуешься?
— Нет. Я... просто знаю её. Как и вас. Вы оба упрямы, оба вспыльчивы, оба... ранимы. Только не показываете этого.
Он снял очки, протёр. Вздохнул.
— Это был тот самый момент, где вы оба должны были сделать шаг. Но вы оба... замерли.
Я резко встал, прошёл к окну.
Распахнул его. В лицо ударил вечерний воздух. Свежий. Жёсткий.
— Ты хочешь, чтобы я приполз? Упрашивал? Выглядел слабым?
— Я хочу, чтобы вы перестали играть в сильного, Господин. Она не нуждается в генерале. Ей нужен... человек.
— А если я уже не умею быть человеком? — выдохнул я.
— Если я только мечом и командую? Если я всё это — дворцы, власть, стены — поставил между собой и ней?
Фридрих подошёл ближе. Осторожно.
— Тогда учитесь. Сначала говорить. Потом — слышать. Потом — чувствовать. Вы ведь уже начали. Раз уехали не для войны, а чтобы разобраться в себе. Это больше, чем делают другие отцы.
Я хмыкнул.
— А если я не отец?
Пауза.
Фридрих положил очки на край стола.
— Тогда, возможно, вы — человек, который больше всех боится потерять её. А за это право надо бороться. Не на поле. А здесь.
Он ткнул пальцем в грудь.
Я молчал.
И в этой тишине я понял:
Она ушла от меня не потому, что ненавидит.
А потому что я сделал слишком мало, чтобы она осталась.
⸻
Я не обернулся.
Просто продолжал смотреть в распахнутое окно, туда, где вдалеке шевелились верхушки деревьев. Ветер гнал облака, и от этого небо казалось слишком подвижным. Как и всё внутри меня.
Фридрих молчал, но я знал — он ждал. Умел ждать.
И тогда я выдохнул:
— ...Я... не разобрался.
— Пауза.
— Так и не понял. Дочь она мне или...
Слова застряли. Почти вышли — и обратно, в горло. Обожгли изнутри.
— Или кто-то другой, — закончил я.
Фридрих не сразу ответил. Потом ровно, без обвинений:
— Это значит, что вы всё же задали себе этот вопрос.
Я медленно кивнул.
— Я думал, что, если уеду — пойму. Вдали от неё. Вдали от её глаз, от того, как она говорит «папа», от её смеха, когда она забывает, что уже почти взрослая... Думал, станет ясно. Чёрное или белое.
— А стало?
Я стиснул пальцы на подоконнике. Суставы хрустнули.
— Стало хуже.
— Голос сорвался. — Потому что мне её не хватало. Не как родителя. А как... как будто...
— Как будто оторвали часть души?
Я обернулся. В глазах — усталость. Такая, что могла осесть на полу, как пыль.
— Ты когда-нибудь смотрел на человека и понимал, что, если бы он сейчас исчез, ты бы не знал, кем быть дальше?
Фридрих кивнул. Медленно. С пониманием, не с жалостью.
— Да. Именно так я однажды смотрел на своего сына.
Это было неожиданно. Я замер.
— У меня был сын. Ему было девять. Он умер от жара, слишком быстрого, слишком сильного. Я тогда... — он опустил глаза, — ...не знал, кем быть дальше. Стал вот — этим. Тенью при вас. Потому что не мог быть больше собой.
Молчание между нами стало другим. Не острым — тяжёлым. Общим.
— Я... не знал. — прошептал я.
— Я и не говорил. До сегодняшнего дня.
— Он выпрямился. — Потому что только тот, кто потерял, может понять, как тяжело отпустить. Или, наоборот, признать, что хочешь удержать — не как отца. А как мужчину.
Я отвернулся. Дышать стало трудно.
— Это неправильно.
— А что правильно? — мягко возразил он. — Молчать, когда сердце горит? Притворяться, когда каждое её «папа» звучит, как осколок? Вы не выбирали чувствовать. Это просто случилось.
Я хотел что-то сказать. Оспорить. Закричать. Но не смог. Только выдохнул, сев в кресло, будто в яму.
— А если я... виноват? Что дал ей привязаться? Что сам не поставил границы?
Фридрих сел напротив. Не как подчинённый — как человек.
— Тогда у вас есть только один путь. Говорить. Не избегать. Не бежать. А сказать ей всё. Как есть. Кто она для вас. И позволить ей самой выбрать, кем быть рядом с вами.
— И если она выберет не меня?
Фридрих посмотрел прямо в глаза.
— Тогда вы останетесь честным. С ней. С собой.
— Он встал. — И это — не слабость, Господин. Это и есть сила. Та, которую она, возможно, ждёт.
Он вышел, оставив за собой пустоту. Не тревожную — честную. Горькую.
А я остался в кресле. Один.
И, впервые за долгое время, позволил себе упасть в тишину. Без ярости. Без страха.
Просто — чтобы быть с собой.
И услышать:
Кто для меня Евдокия.
⸻
Я стоял у её двери и почти слышал, как стучит моё собственное сердце.
Тихо. Упрямо. Словно вымеряя шанс.
Постучал. Один раз. Потом второй — медленно.
— Доки. Я знаю, что ты не спишь.
Молчание.
— Я слышу твоё дыхание.
Внутри — едва уловимое движение. Скрип паркета. Тихий, почти детский шаг — как в ту первую ночь, когда она боялась темноты и выходила в коридор босиком.
Потом — щелчок замка.
И тишина.
Дверь открылась на два пальца. В проёме — только один её глаз. Алый, как уголь в золе.
— Чего тебе? — прошептала. Голос был сухой, но не пустой. В нём дрожала усталость, обида... и, где-то там, на дне — надежда.
— Поговорить, — выдохнул я. Не злился. Не давил. Просто... просил.
— А что, теперь решил, что я опять твоя дочь? — Она не издевалась. Просто ранила точно. Честно. Как всегда.
Я опустил глаза.
— Я... запутался.
— Хороший повод уехать, — отрезала.
— Плохой. — Я посмотрел на неё. — Но я вернулся. Чтобы не убегать больше.
Пауза.
Она медленно приоткрыла дверь. Рука на косяке — хрупкая, но сильная. Как и она сама.
— Проходи, — сказала тихо. — Только не говори ничего, если сам не знаешь, что.
Я кивнул. Переступил порог. Внутри пахло лавандой и бумагой. Она всё ещё держала открытым томик в кресле — будто читала, но на самом деле, я знал, — просто не хотела думать.
Она села на край кровати, поджав одну ногу. Сия не был виден, но я чувствовал — где-то в тени он следил.
Я остался стоять.
— Когда ты уехал, — сказала она вдруг, не глядя на меня, — я подумала, что ты меня больше не хочешь видеть. Что я тебя... разочаровала. Что я стала неправильной.
— Это не так, — выдохнул я.
— А что тогда? — Она резко подняла взгляд. — Что? Что я для тебя? Дочь? Ученик? Символ твоего прошлого? Или просто девочка, которой повезло вырасти рядом с тобой?
Каждое слово било. Потому что я сам себе их не мог сказать вслух.
Я подошёл ближе. Сел на табурет у стены — не рядом, не через силу. На расстоянии, но искренне.
— Ты — моя.
Она хмыкнула.
— Это ничего не значит. Это может быть всё. И может быть — ничего.
— Я знаю.
— Тогда скажи. Честно. Без лжи. Без пафоса. Кто я для тебя?
Я смотрел на неё. Видел перед собой не ребёнка. И не женщину.
А человека.
Мою Евдокию. Моё пламя. Мой выбор. Моё проклятие и мою молитву.
Я закрыл глаза.
— Ты... часть меня. Без тебя я стал бы другим. Жестче. Злее. Один. Ты дала смысл многим вещам, которых я не понимал.
— Это благодарность, — перебила она.
— Это любовь. — Я открыл глаза. — Только я не знаю, какого рода. И не хочу лгать. Я запутался в ней, потому что ты выросла. Потому что ты стала сильной. И потому что я вижу — ты не просто «девочка, которую я спас». Ты личность. И я не знаю, как правильно относиться к тебе, не навредив.
Она молчала. Смотрела. И медленно соскользнула с кровати на пол. Подошла ближе.
Она подошла ближе. Я думал, она просто хочет быть рядом. Что сейчас мы, наконец, сможем говорить без страха.
Но она вдруг отпрянула — резко, как от удара внутри. Грудь её вздымалась. Алые глаза — горели. Лицо побледнело, но щеки пылали.
— Ты... ТРУС! — выдохнула она. А потом закричала. — Ты даже НЕ ПОПРОЩАЛСЯ!
Я вздрогнул.
— Ты уехал! Просто исчез, как будто... как будто я никто! — она схватила подушку и швырнула в стену. — Даже не сказал, КУДА! Даже не посмотрел! Я проснулась, а тебя нет. Тебя нет!
Слова срывались с неё, как сорванный покров.
— Я... думала, что ты снова не выбрал меня. Что я опять... лишняя! — она вцепилась в край кровати, словно искала опору, и прошептала, почти плача: — Я снова была в том приюте. Опять. Там, где никто не говорил, куда уходит. Где никого не было рядом. Где нас забывали.
— Доки... — прошептал я, но она вскинула голову.
— НЕ ЗОВИ МЕНЯ ТАК! — она дрожала. Глаза полные слёз. Но не слабость это была. Это был гнев. Живой. Правильный. Настоящий. — Я НЕНАВИЖУ, что ты умеешь быть таким. Что ты можешь просто уйти. Что ты не понимаешь, ЧТО это делает со мной.
Она осела на колени, но тут же поднялась — гордо, резко. Слёзы лились, как весенний ливень — обжигающе.
— Я ТЕБЯ ЛЮБИЛА! — крикнула она в грудь мне. — Как отца. Как героя. Как единственного. Как... — она запнулась. — А ты... ты просто сбежал! Из-за чего? Из-за страха? Из-за того, что я выросла?
Я не мог дышать. Всё во мне рвалось сказать: прости. Но это было бы слишком мало.
— А мне куда бежать, а?! — она била себя в грудь. — Куда бежать, когда всё, что у тебя есть — это ты. А потом тебя нет!
Я сделал шаг, но она подняла ладонь — молча, с мольбой, не подходить.
Слова дрожали:
— Когда ты ушёл, я... я сидела в комнате. Три часа. Смотрела в дверь. Слушала шаги. Думала, ты вернёшься. Что это — ошибка.
Она глотнула воздух, стиснула зубы.
— Я надеялась, что ты зайдёшь. Скажешь: «Я рядом». А ты... просто исчез. Как будто я — вещь. Как будто я не важна.
Я снова подошёл. Медленно. Очень.
— Я виноват. Не хочу оправдываться. Это был побег.
Она посмотрела на меня снизу вверх. В этом взгляде не было больше злости. Только усталость.
— И что теперь? — прошептала. — Снова жить, как будто ничего не случилось?
Я опустился на колени перед ней. Ровно настолько, чтобы быть на уровне её глаз.
— Нет. Не как будто. Всё случилось. И я это не сотру. Но я здесь. И я готов пройти с тобой всё это. Не как герой. Не как идеальный отец. Просто... как человек, который любит тебя.
Она закусила губу. Потянулась пальцами — неуверенно — и коснулась моего плеча.
— Я боялась, что ты не вернёшься.
— Я боялся, что, если вернусь, ты меня не простишь.
— Не прощаю, — тихо сказала она. — Но, может быть, со временем...
Я кивнул.
— Этого достаточно.
И мы остались так. На полу. Среди разлетевшихся подушек и ломаной тишины.
Слишком живые.
Слишком раненые.
Но рядом.