Опоздал на секунду.
Кацуки
Дорога обратно была долгой.
Слишком прямой, слишком знакомой.
Конь шагал без спешки — я не гнал. Впервые за долгое время мне некуда было торопиться. И некого было догонять.
Ночь падала на равнины медленно, как вуаль. Звёзды зажигались лениво, ветер пах гарью — где-то вдалеке крестьяне жгли поля, готовя землю к следующему сезону.
Я держал поводья одной рукой. В другой — перчатки. Мятые. Сжатые, как мысли.
«Вы говорите: она моя. Но не добавляете — "дочь".»
«Что, если она сама выберет вас?»
«Что, если скажет, что любит вас как мужчину?»
Фридрих.
Фридрих, твою мать.
Он всегда знал, куда бить. И бил не в грудь, а в то, что за ней.
Я не знал, куда деть руки. Себя. Эти мысли, как пиявки, присосались к голове и не отпускали.
Я видел её лицо, когда она ехала верхом. Упрямая. Голову держит прямо. Смеётся, когда ветер сдувает ленту с хвоста.
Я видел, как она смотрит. Не как дочь. Не как подчинённая. А как... как будто во мне есть что-то большее, чем оружие и имя.
И это было хуже, чем боль.
Это было — опасно.
⸻
Когда вернулся — было уже заполночь.
Южный дворец спал. Или делал вид.
Стража при входе вытянулась в струнку. Один что-то пробормотал, но я только кивнул.
Прошёл через галерею, через зал. Мрамор под ногами щёлкал — как будто знал, кого я ищу.
Вошёл в кабинет.
Снял перчатки. Бросил на стол. Плащ — на спинку кресла.
Огонь в камине давно догорел, но угли ещё дышали — как и я.
Сел.
Уперся локтями в стол. Сжал руки в замок, опустил голову.
Я не хотел думать.
Но думал.
О ней. О том, как она уезжает. Без слова. Без разрешения.
Как она смеётся. Как сверкают глаза, когда сражается.
Как молчит, когда хочет, чтобы я сам всё понял.
«Ты не дал ей выбора. Ты просто был. Всегда. А теперь — она взрослая. И впервые может выбрать. Не тебя.»
Я закрыл глаза.
Вдох.
Выдох.
Огонь в груди всё ещё горел. Но не от злости. От невозможности.
Дверь скрипнула.
— Ох...
Я не поднял головы. Но узнал голос сразу.
— Ваше Сиятельство... у меня чуть сердце в пятки не ушло, — выдохнул Фридрих, вбежав и схватившись за грудь. — Вы бы хоть предупредили, что вернулись.
Я открыл глаза. Смотрел прямо на него. Молча.
Он застыл, смущённый. Потом подошёл к столу, поправляя очки:
— Камину разжечь? Я прикажу —
— Сядь.
Он замер.
Потом сел. Аккуратно. Словно рядом сидела не я, а взведённая пушка.
— Она уехала в столицу, — сказал он спустя секунду. — Сегодня утром. Верхом. На Кроносе. Без охраны. Без согласия. Прямо в Императорский дворец.
Я не дрогнул. Хотя внутри — всё уже знало.
— Ты не остановил?
— Пытался, — вздохнул он. — Но вы знаете её. Особенно, если... в ней вы.
Я усмехнулся. Горько.
— Значит, я сам виноват. Выучил себе проклятие. С характером, как у меня. Только красивее. Умнее. Быстрее.
Фридрих молчал. Потом тихо сказал:
— Она получила письмо от кронпринца. Он пригласил её. Лично.
Я кивнул.
— Значит, он начал.
— Нет. Она начала. — Голос был твёрдый. — Вы уехали. Без слова. А она — ответила тем же.
Я откинулся на спинку кресла. Закрыл глаза.
Всё возвращается. Всё.
Где я отвернулся — она ударила. Где я ушёл — она пошла вперёд.
Я хотел спасти её от себя.
А в итоге... дал пример, как не бояться огня.
— Он сказал ей что-нибудь? — спросил я наконец.
Фридрих пожал плечами:
— Не знаю. Но... она вернулась сжигать муляжи. Все. С мечом, который вы ей сами подарили. С магией. С яростью.
— Хорошо, — выдохнул я. — Значит, ещё не потеряна.
Фридрих поднял бровь.
— А вы?
Я посмотрел в окно.
Сад был тёмным. Где-то там — её комната. Лёгкий свет в окне. Значит, не спит.
— Я не знаю, — честно сказал я. — Но я вернулся. Значит, ещё не сдался.
Он встал, кивнул.
— Тогда я прикажу разжечь камин. И... приготовлю чай. Она всё равно придёт. Даже если притворяется, что не придёт.
Я кивнул.
Он вышел.
А я остался.
Смотрел в темноту за окном.
Ждал.
Потому что знал: она скажет что-то. Или я скажу. Или... сгорит всё к чертям.
Но молчать — я больше не мог.
Я встал рано.
Солнце ещё не пробило облака, но в воздухе уже витала та особенная тишина, которая бывает только на заре. Когда дворец ещё не проснулся, когда гвардейцы зевают на постах, когда трава покрыта холодной росой.
Я уже был одет. Рубашка с высоким воротом, жилет. Без мундиров, без знаков отличия.
Сегодня я хотел быть просто человеком.
Поднялся по лестнице. Прошёл по коридору. Мимо портретов, свечей, кованых дверных ручек, которые знал наизусть. Мимо часов, что тикали слишком громко.
И остановился у её комнаты.
Постоял секунду. Сжал кулак. Потом постучал.
Один раз. Второй.
Тишина.
— Евдокия, — позвал я. — Завтракать будешь?
Ответа не было.
Повернул ручку. Щёлкнул замок.
Комната была пуста. Кровать аккуратно застелена, покрывало ровное. Подушка на месте. Только окно — приоткрыто. Занавеска дрожала на ветру, будто махала кому-то в след.
Она ушла.
Я не знал — куда именно. Но чувствовал, что не сбежала. Не пряталась. Просто... ушла.
Спускаясь обратно, я пересёкся с Тайей. Девочка тащила в охапке стопку белья выше головы, и когда увидела меня, чуть не уронила её от испуга.
— Тайя, — остановил я её. — Где она?
Та поклонилась неловко, пригибаясь под весом простыней:
— Ваша Сиятельность... Её Госпожа проснулась рано. Очень рано. Узнала от Фридриха, что вы вернулись... и... сразу ушла.
— Ушла? Куда?
— Скорее всего — к Кроносу, — выдохнула она. — У неё всегда одно и то же — если сильно злится или волнуется... идёт к нему.
Я молча кивнул.
И пошёл к восточным воротам.
⸻
Солнце уже поднималось, задевая верхушки башен. Я вышел к конюшням. Земля была утоптана, свежие следы копыт — прямо от амбара до лесной тропы.
Значит, не просто к Кроносу. Значит, уехала.
Я смотрел, как ветер гонит пыль по дороге, как мальчишка-конюх метёт двор. Я стоял, глядя вдаль. Плечи несли тяжесть. Не военную. Человеческую.
Она не осталась.
Не пришла.
Не сказала ничего.
«Как ты, отец, можешь требовать от неё слов, если сам молчал?»
Я выдохнул. Жёстко.
Прошёл к стойлу.
Там — Кроноса не было. Но висела её седельная сумка. Старая. Потёртая. Я сам её подарил, когда ей было восемь.
Она её не взяла.
Значит, не в отъезд.
Значит, вернётся.
И всё же — я не мог избавиться от чувства, что опоздал.
Опоздал на секунду.
На одно утро.
На один честный разговор, который не случился.
И теперь ей нужно что-то решать — вне меня.
Я провёл рукой по седлу. Закрыл глаза.
— Ну иди, — пробормотал. — Порвись. Разберись. Но вернись.
Впервые за десять лет я просил.
Не приказывал.
Просил.
И это пугало сильнее любой войны.