Десять лет.
Кацуки
Десять лет назад я вошёл в тот детский дом с чётким намерением забрать одну девочку. Я не знал тогда, кто она. Я не знал, кем она станет. Я не знал, что каждый год после этого будет переплавлять меня не хуже кузнечного пламени. Я думал, что делаю одолжение. Оказалось — искупаю собственную судьбу.
Ей было пять. Маленькое существо с алыми глазами, настороженным взглядом и манерами дикого зверька, загнанного в угол. Сейчас ей пятнадцать. Она смеётся. Она цитирует древние трактаты, машет мечом, как наследная принцесса войны, и ругается так, что Фридрих падает в обморок. И всё это — она. Моя дочь. Моя магия. Моя жизнь.
⠀
Первый год — был годом тишины. Она не говорила много. Боялась. Смотрела на руки, пряталась в углы, шарахалась от громких голосов. Спала напряжённо, просыпалась — тихо. Без крика. Без слёз. Как солдат. Только не потому, что была смелой. А потому что научилась быть незаметной.
Я не умел с детьми. Особенно с такими. С теми, кому не объяснишь, что теперь всё будет хорошо. Кому «теперь» — не значит ничего. Я молчал рядом. Я приносил ей воду. Я сидел на краю кровати, когда она делала вид, что спит. Она никогда не просила обниматься. Но каждый раз, когда я поправлял одеяло — она сжимала его в кулаке. Туда, где лежала моя рука.
⠀
Второй год — она начала задавать вопросы. Много. Иногда — странные.
«Почему листья падают?»
«Почему слуги улыбаются не глазами?»
«Ты правда будешь всегда рядом? Или тоже уйдёшь?»
⠀
Я не отвечал сразу. Я говорил, когда понимал, что не могу солгать. Потому что у этой девочки был дар — видеть правду. Даже ту, что ты сам от себя прячешь.
⠀
К семи годам она знала каждую тропу в Южном саду, каждое имя в моей охране и каждое слово из устаревшего этикетного кодекса, с которым сводили её мадам Люси и проклятый Архив.
⠀
А потом — случился взрыв на кухне. Она экспериментировала с магией. С сахаром. Со сковородой. Я прибежал туда первым, потому что знал: если в моём доме грохот — значит, она.
⠀
Стояла посреди кухни, в дыму, с выгоревшей челкой и глазами, в которых застыло: «Прости, пожалуйста, я больше не буду — только не выгоняй». Я засмеялся. Впервые за долгое время. Поднял её на руки, а потом приказал отстроить всё заново и... оставить одну кастрюлю — ту самую, с её подписью. На память.
⠀
К восьми годам она начала тренироваться с мечом. Её первый поединок с Киришимой был... неудобным. Для него. Потому что она вцепилась в его запястье с яростью, достойной полевой операции. Он сказал: «У тебя бойцовская хватка, малышка». Она ответила: «Я не малышка».
С тех пор они лучшие партнёры в спаррингах.
⠀
С Каминари... сложнее. Он всё ещё говорит, что она прекрасна, как утреннее сияние. А я всё ещё говорю: держись от неё на сорок метров. Он смеётся. А я не шучу.
⠀
С девяти лет она перестала бояться гостей. На первый её выход в Императорский сад я смотрел издалека. Она стояла в новом платье, аккуратно держала чашку, отвечала наследному принцу Мидории Изуку так вежливо, что он, кажется, забыл, что она не родилась во дворце.
⠀
На её десятилетие я подарил ей меч. Собственный, с золотой рукоятью, в которой красовалась эмблема нашего рода.
⠀
На одиннадцатилетие — гримуар с магическими техниками. Мы изучали их вместе. Вечерами. На полу кабинета. Иногда — она засыпала, а я просто сидел рядом и смотрел, как её мана мерцает вокруг пальцев. Как дыхание огня. Как моё дыхание.
⠀
К двенадцати она уже умела вызывать ману в меч. И не просто пускать пламя — а контролировать его. Форма. Длина. Импульс. Лоэн признал: с таким талантом ей бы место среди учеников Мастера из Серебряных Шпилей.
⠀
Но она осталась здесь.
⠀
Потому что мы оба понимали: учиться можно где угодно. А быть собой — только рядом с тем, кто знает, кто ты на самом деле.
⠀
Тринадцать. Её первый бал. Танцы с наследниками. Платья. Украшения. Я помню, как стоял в дверях. Как она прошла мимо меня, задержала взгляд — и шепнула: «Не волнуйся. Если кто обидит — я использую приём с подсечкой».
⠀
Четырнадцать. Миссии с Киришимой. Тайные выезды к границам. Я не хотел. Я знал, что рано. Но она шла. С закрытым лицом. С глазами, в которых — уже не ребёнок. А пламя. Моё пламя.
⠀
И теперь — пятнадцать.
⠀
Через месяц — её дебют в Императорском дворце. Среди наследниц. Среди высокородных. Среди тех, кто будет оценивать каждый изгиб её осанки, каждое слово, каждый взгляд. Я не волнуюсь.
⠀
Я — горжусь.
⠀
Потому что десять лет с этой девочкой — научили меня, что быть отцом — не про кровь. И даже не про магию. Быть отцом — это когда ты сидишь в кабинете, и из окна видишь, как она сражается с Киришимой на тренировке, и вдруг ловишь себя на мысли:
«Она не просто моя... Она — я, вынесенный наружу.»
⠀
Она та часть меня, которую я не знал, что потерял. А теперь боюсь потерять снова.
⠀
Иногда ночью я думаю: а что, если она спросит о прошлом? О настоящем? Что, если кто-то однажды расскажет ей не ту версию истории?
А потом вспоминаю её взгляд.
Глубокий. Точный. Честный.
И понимаю: она знает. Она знала всегда. Просто молчит. Не потому что боится — а потому что выбрала меня. Как и я — её.
⠀
А завтра снова будет рассвет.
⠀
И она снова побежит десятый круг, ругаясь, смеясь, потея, но не сдаваясь.
⠀
И я снова буду сидеть на краю площадки и говорить:
— Доки! Руки! Ниже! Мана в локтях!
⠀
И она выкрикнет:
— Да бегу я, папа!
⠀
И я улыбнусь. Потому что в этих словах — вся моя жизнь.