Разговор с Сией.
Евдокия
Утро пахло цветами с балкона. Нежный запах лаванды и капля свежести, которую приносят только ранние часы, когда город ещё не проснулся до конца. Я открыла глаза и уставилась в потолок. Всё было тихо. Слишком тихо.
Я прислушалась. Ни скрипа шагов Тайи, ни звонкого: «Юная госпожа, пора вставать, сегодня у нас урок обаяния и благородной дикции!» Никого.
Повернулась на бок — и не удивилась, когда на подоконнике увидела огненное существо. Оно пульсировало, будто сердце, и искрилось как живой камень. Мой Сия.
— Ты опять рано, — шепнула я, подтягивая колени к груди.
— Ты опять одна, — хихикнул он, превращаясь в пылающую птичку с золотыми крыльями. — А когда ты одна — я тут как тут! Без меня ты же заскучаешь!
Я улыбнулась.
— Я скучаю даже с тобой, — пробормотала. — Но ты хотя бы говоришь. Спасибо за это.
Сия сел мне на колени, как кошка. Грел, но не обжигал. Никогда не обжигал.
— Сегодня... что-то не так, правда?
— Да. — Я уставилась в распахнутую дверь своей гардеробной. Там уже висело платье, аккуратно приготовленное Тайей. Но самой Тайи не было. — Папа уехал. Один. Без слов.
— Может, дела?
— Может. — Я провела пальцами по простыне. — Но обычно он... говорит. Или предупреждает. А сегодня даже не посмотрел. Будто... не хотел.
Сия кивнул.
— Он странный с вечера. Словно думает о чём-то и боится об этом думать.
— Это он всегда, — усмехнулась я, но сердце кольнуло. — Но сейчас он... какой-то другой. Не гневный. Не раздражённый. А как будто стеклянный. Если прикоснуться — разобьётся.
Сия притих. Его жар стал тише. Я гладко провела рукой по покрывалу.
— Знаешь, — прошептала, — когда я была маленькой, ты всегда приходил, когда мне было страшно. Помнишь?
— Конечно. Я же часть тебя. Как не помнить?
— А теперь мне не страшно. Просто... странно. Как будто всё поменялось. И я тоже.
Сия прижался ко мне лбом. Горячо, ласково.
— Может, ты взрослеешь, Доки?
— Слишком быстро, — прошептала я. — А он... слишком далёкий.
⸻
Позже, уже после завтрака — странно одинокого, с Лоэном, который всё косился на пустое кресло Эрцгерцога, — я оказалась в малой гостиной. Там, у окна, сидела мадам Люси. Вся в кружевах и кружевных словах, с чашкой чая и взглядом, который пронзал, как игла.
— Госпожа Евдокия, — улыбнулась она, — вы сегодня особенно молчалива.
— Простите.
— Не извиняйтесь. Молчание — тоже речь. Особенно в вашем возрасте. — Она отпила чай и вдруг спросила: — А скажите... кого вы любите?
Я моргнула. Несколько раз. Пульс — резко в горло.
— Мадам Люси, что вы... — я выдохнула. — Я люблю всех, кто со мной с детства. Герцог Киришима. Каминари. Тайя. Лоэн. Папа. Даже вас! Что за глупый вопрос?
Она улыбнулась. Но в её глазах не было ни легкомыслия, ни наигранности. Там было... испытание.
— Это не глупый вопрос, дитя. Это — ключевой вопрос. Иногда нужно себе его задавать. Снова и снова. Пока не станет ясно — что это за чувство. Любовь — разная. Родственная, дружеская, материнская... и та, что делает тебя взрослой. Та, что пугает и зовёт.
Я отвернулась к окну.
— Я не знаю, что это значит. И, честно говоря... не хочу сейчас знать.
— Но вы узнаете. И не по моей вине.
Мы молчали. Только чай парил в фарфоре. Только птицы кричали за стеклом.
— Папа странный, — вдруг вырвалось у меня. — Сегодня. Вчера. Будто боится меня.
Люси молча потянулась за платком. Не подала. Просто вытащила и положила рядом.
— Может, он боится не вас, а вашего взросления. Это страшно — когда дитя перестаёт быть дитём. Особенно тому, кто был для него всем.
— Я не хотела пугать его.
— А вы не можете это контролировать. Вы — взрослеете, Доки. Хотите вы того или нет.
Я сжала пальцы.
В груди — снова та странная пустота. Как будто меня кто-то оставил там, где я должна была быть не одна.
— Я просто... хочу, чтобы он снова посмотрел. Как раньше.
— Он смотрит. Только теперь — иначе.
Я не поняла. Или не захотела понять.
Но почему-то вдруг стало так... невыносимо одиноко.
Сия появился вечером — снова. И мы долго молчали. Просто сидели у окна, смотрели на сад.
Он вдруг прошептал:
— Ты стала другой. И он это чувствует.
— А я? — спросила я. — Я тоже чувствую?
Сия покачал огненной головой:
— Ты уже не можешь не чувствовать.
— Ты уже не можешь не чувствовать, — повторил Сия, и его голос, обычно искристый и игривый, звучал почти печально.
Я смотрела в окно. Листья в саду дрожали под вечерним ветром. Оранжевое солнце легло на камни дорожек, как пролитый мёд.
— Но что я чувствую? — прошептала. — К нему? К папе?
Сия не ответил сразу. Он медленно разлетелся искрами, сплёлся обратно в птичку, покачал огненной головой.
— Это не про «к нему». Это про тебя. Про то, как ты смотришь на него. Как ждёшь его шагов за дверью. Как ловишь взгляд. Как смеёшься его фразам — даже когда никто больше не смеётся. Это всё... не отцовское, Доки. Это что-то другое. Что-то большее.
— Но он... — Я запнулась. Пальцы дрожали. — Он мой отец.
— Он тот, кого ты зовёшь отцом, — мягко сказал Сия. — Он вырастил тебя. Защищал. Но в твоей крови — нет его. В твоей магии — да, есть искра его пламени. Но не в теле, не в имени. Ты зовёшь его «папа», но когда он берёт тебя за руку, ты вздрагиваешь. Ты ждёшь чего-то. Того, чего не ждут от отца.
Я закрыла лицо ладонями. Жар от Сии бил по коже, но теперь он пугал меня. Пугал не потому, что обжигал, а потому, что напоминал.
— Замолчи, — прошептала. — Пожалуйста...
— Это не я, — Сия стал почти прозрачным. — Это ты. Я — лишь голос, который у тебя внутри. Я — твой огонь. И я знаю, что ты чувствуешь. Даже если ты сама не хочешь знать.
— Мне пятнадцать, — сказала я резко. — Мне рано думать об этом.
— Это не возраст. Это — выбор. И он скоро будет перед тобой. Потому что он уже перед ним.
— Он уехал, — выдохнула я. — Потому что испугался?
— Возможно, — кивнул Сия. — А возможно — потому что понял, что ты больше не ребёнок. А значит, всё, что он чувствует, — тоже перестаёт быть безопасным.
Я не ответила. Не могла. Только смотрела, как он исчезает, оставляя за собой след искр, который медленно таял в воздухе.
⸻
Позже я снова оказалась у мадам Люси. Сидела в кресле, закутавшись в плед, как будто это могло спасти от мыслей.
— У вас бледное лицо, дитя, — заметила она, подливая мне чаю.
— Я просто плохо спала, — солгала.
Она кивнула. Не веря. Но не спрашивая.
— Помните, что я говорила? — сказала она. — О том, что любовь — многолика?
Я кивнула.
— И вот что вам нужно сделать. Не бойтесь чувств. Бояться стоит не их, а лжи, в которую мы заворачиваем их, лишь бы не признать.
— Но если признать — всё изменится, — прошептала я. — Всё станет... непоправимым.
— Иногда — да. Но и неправда ломает. Только медленнее.
Я снова замолчала.
А потом спросила:
— А если... человек, которого ты любишь, не может быть с тобой?
Мадам Люси долго смотрела в моё лицо. Потом сказала очень просто:
— Тогда ты решаешь — быть ли тебе с ним... несмотря ни на что. Или уйти. Несмотря ни на что.
В груди защемило. Так остро, что я едва не задохнулась.
Я не знала, кого я люблю.
Я не знала, как.
Но знала — больше всего мне хочется, чтобы он просто... вернулся. Посмотрел, как раньше. Улыбнулся, даже если бурчит. Позвал «Доки», как будто я ещё ребёнок, а не это существо с выпрямленной спиной, чужими мыслями и горячими глазами.
Я просто хочу его рядом. Всегда.
Это — любовь?