Дочь пламени || Бакуго Кацуки

Кацуки

Я не любил эти коридоры.
Белый мрамор, приглушённые шаги стражи, высокие своды — всё это было слишком вылизано. Слишком спокойным. Как затишье перед войной.

Мы с Доки приехали на рассвете. Её пригласила Императрица — «на чай», как выразился курьер. Я знал, что это не про чай, и она знала. Но всё равно выпрямила спину, кивнула, будто шагала на парад.

Я отвёл её до дверей, где ждали служанки.
— Не перебивай. Смотри в глаза. Не прикусывай губу, когда волнуешься.
— Я не прикусываю, — фыркнула она.
— Прикусываешь, — буркнул я. — Идёшь.

Двери закрылись.

Я остался в коридоре.

Повернулся — и понял, что не один.

— Эрцгерцог Бакуго, — произнёс голос за спиной. Спокойный. Учтивый.

— Наследный Принц, — ответил я. Без малейшего поклона.

Изуку стоял у окна. Мундир глубокого зелёного цвета, волосы аккуратно убраны, перчатки сняты — держал их в руках, будто щит. Глаза — всё те же. Мягкие, но смотрели так, как будто видел меня насквозь.

Он подошёл ближе.
— Я надеялся, что вы задержитесь. Мне бы хотелось... поговорить. Наедине.

— Пожалуйста. Я всегда за откровенные разговоры.

Он кивнул.
Пауза. Веки дрогнули. Губы дёрнулись — то ли улыбка, то ли сомнение.

— Речь о Евдокии.

Я кивнул.
— Я так и понял.

— Вы её вырастили. Обучили. Укрепили.
— И? — я склонил голову. — Тебе что-то не нравится?

— Напротив, — спокойно произнёс он. — Она одна из самых выдающихся девушек Империи. Даже сейчас, до дебюта. И это — ваша заслуга.

Я промолчал.

— Она умна, — продолжал он. — У неё острый ум, достойное поведение, сильная мана. Но в ней есть то, чего не было ни в одной девице, с кем я когда-либо говорил. Она... не ищет одобрения. Ни моего, ни вашего. Она знает, кто она.

Я сжал пальцы.

— Тебе это не нравится?

— Это вызывает уважение, — честно ответил он. — Но и тревогу. Такие люди меняют порядок. И если она войдёт в его сердце...

— Что? — перебил я. В голосе — ледяной металл. — В чьё сердце, Мидория?

Он смотрел прямо.

— В сердце Империи. Во двор. В Совет. В судьбу престола. — Пауза. — Или, быть может... в моё.

Тишина.

Я подошёл на шаг ближе.

— Послушай, Изуку.
Я помню тебя ещё с тех времён, когда ты терял меч, а я тебя поднимал. Ты вырос. Я это вижу. Но не забывай — она не игрушка. Не украшение. И не награда за благоразумие.

Он кивнул.
— Я этого и не хочу. Именно потому и говорю с вами — не как Принц с подданным. Как человек с человеком.

— Тогда как человек человеку — держи дистанцию.

— И если она сама захочет сократить её?

Я медленно выдохнул.

— Тогда... посмотрим.
Но знай: если ты сделаешь ей больно — я не буду спрашивать разрешения Императора, чтобы переломать тебе кости.

Изуку приподнял бровь.
— Угроза?

— Факт.

Он слегка улыбнулся.
— Спасибо за честность, Эрцгерцог.

И ушёл.

Я остался у окна.

Через несколько минут из зала вышла Доки. Сияла. Платье шуршало, глаза — блестели.
— Она такая... мудрая, — прошептала. — Я... будто говорила с самой Империей.

Я кивнул. Подал руку.

И всю дорогу до кареты — не говорил ни слова.

Карета тронулась плавно. Колёса зашуршали по брусчатке, и я беззвучно выдохнул. Слишком много разговоров для одного дворцового визита. Слишком много взглядов, слишком много смысла между строк.

Она сидела напротив. Смотрела в окно. Лента на шее чуть дрожала от дыхания.

Я видел, как она старалась не подпрыгивать от радости — её похвалила Императрица, кивнул Император, Изуку... Изуку. Он слишком долго смотрел ей в глаза. Слишком тепло.

Она повернулась ко мне, чуть склонив голову.

— Папа...

— М? — я не поднял взгляда. Протёр перчатки. Зря. Они были идеально чистыми.

— А... о чём вы говорили с кронпринцем?

Я поднял голову. Встретился с её взглядом.

В глазах — чистый интерес. Детский, честный. Она не подозревала, не догадывалась, просто... хотела знать.

Я отвёл взгляд.

— О тебе, — сказал я. Сухо. Почти резко.

Она не отступила.

— В каком смысле?

Я вздохнул. Пальцы сжались.

— В... дипломатическом. Он интересовался твоим образованием. И перспективами.

— И всё?

Я замер.

Всё внутри хотел ответить: Нет. Не всё. Он смотрел на тебя, как будто уже видел свадьбу. Он говорил так, будто знал, как ты дышишь. Он спрашивал, как будто я должен его благословить. А я...
Я не могу решить — ревную ли тебя как отец... или как кто-то, кто боится, что однажды ты посмотришь на него иначе, чем на меня.

Но я сказал:

— Всё.
И отвернулся к окну.

Она замолчала. Повернулась тоже. Смотрела в стекло, сквозь которое шли деревья, башни, мосты.

И я понял, что она поняла.
Что-то. Не всё. Но что-то — точно.

В груди — знакомо защемило.
Потому что есть слова, которые нельзя сказать.
Потому что если я скажу: "будь осторожна с ним", она спросит: почему?
И я не смогу ответить.

Потому что она уже не ребёнок.
А я — уже не могу сделать вид, будто не замечаю.

Я закрыл дверь кабинета — плотно, до глухого щелчка — и только тогда позволил себе выдохнуть. Не от усталости. От давления. От того, что сжималось внутри, будто кто-то закручивал гайки прямо в грудной клетке.

Фридрих уже был внутри. Сидел у стола, как всегда, с кипой бумаг и своим пером, таким же неустанным, как и он сам.

Он поднял взгляд, как только я вошёл. Брови чуть дрогнули.

— Ваше Сиятельство. Как прошла аудиенция?

Я не отвечал сразу. Прошёл к камину, не глядя на кресло, в котором обычно сидела она, вытянув ноги, обвив себя пледом. Сел. Потёр лицо ладонями. Потом, хрипло:

— Мы пересеклись с кронпринцем. Один на один.

Фридрих молчал, но я чувствовал, как напрягся воздух вокруг.

— Он... спрашивал о ней. Прямо. Без лукавства. Без притворства. Спрашивал о её планах. О будущем. О её жизни. — Я усмехнулся, но это была не насмешка — что-то выдохшееся. — Он сказал, что видит в ней не просто леди Южного Дворца. Он сказал, что ей уготована важная роль. В Империи. В его Империи.

Фридрих продолжал молчать. Только опустил перо.

— И что вы ему ответили?

— Что она не нуждается в чужом благословении. Что она — не пешка, не венец. Что она девочка, которая носит мою ману под кожей и сражается, как я в пятнадцать мечтать не мог.
— Я сжал кулак. — Но он всё равно смотрел на меня, будто уже решил. Будто ждал только, когда я соглашусь.

Фридрих чуть наклонил голову, иронично. Его голос был, как всегда, мягким. Но под этой мягкостью я почувствовал стальной крюк:

— Простите, Господин... но вы её ревнуете.

Я замер.

— Что ты сказал?

— Ревнуетe, — повторил он с упрямой вежливостью. — Забавно, на самом деле. Она буквально рождена из вашего пламени. Из той самой вспышки, что сорвалась в Хрустальных горах, когда вам было десять. Вы сами создали её, Господин. Даже если случайно. Даже если этого не ждали.

Он встал, подошёл ближе, сложил руки за спиной.

— И вот, пятнадцать лет спустя, в неё смотрит Кронпринц Империи. Молодой. Умный. Сильный. Не глупый человек, между прочим.

— Я знаю, — процедил я.

— И всё же... — Фридрих прищурился. — Я всё думаю. Вы смотрите на неё как на дочь... или же?..

Я резко поднялся. Настолько резко, что кресло скрипнуло.

— Фридрих, осторожно.

— Слова — моя работа, Господин. Неужели вы хотите, чтобы я солгал? Я не сужу. Но вы должны ответить себе. Потому что она взрослеет. И скоро придёт тот день, когда она полюбит кого-то. И тогда всё станет... куда сложнее.

Я отвернулся. К окну. Там вечер клонился к закату. В воздухе стоял медный свет.

— Она моя, — сказал я. — Это всё, что я знаю точно.

— Но этого уже мало, не так ли?

Долго я не отвечал. Только смотрел, как по аллее идёт Доки — в тренировочном платье, волосы собраны, меч в руке. Киришима шёл рядом и что-то ей объяснял. Она смеялась.

Я сжал кулак. Ладонь запульсировала.

— Не знаю, как быть, — сказал я наконец. — Я всё сделал правильно. Я дал ей дом. Дал имя. Научил держать меч. Защищать. Но не научил... быть взрослой.

— Так научите, — тихо ответил Фридрих. — Только честно.

Я не обернулся. Я просто стоял. И впервые за долгое время не знал, где именно заканчивается моя жизнь — и начинается её.   

— Это буквально звучит как... — Фридрих выдохнул, выпрямился, и в его голосе появилась осторожность, граничащая с дерзостью: — «Она моя — потому что я люблю её... не как дочь».

Я резко обернулся. Его взгляд встретился с моим, и, к его чести, не дрогнул. Хотя дрогнуть должен был. Любой нормальный человек дрогнул бы. Я почти зарычал:

— Осторожно, Фридрих.

— Осторожно — моя профессия, — отчеканил он. — Я не позволил бы себе этого разговора, если бы не знал вас с семи лет, Господин. И если бы не был... обеспокоен. И... глубоко предан вам.

Он замолчал. Но не отступил.

— Вы говорите: она моя. Но, прошу прощения, вы не добавляете: она моя дочь. Вы говорите — я создал её из своей магии, она родилась из моего пламени, она как я. А потом смотрите на неё так, как мужчина смотрит на...

Я схватил его за ворот. Не резко — но ощутимо. Он не испугался.

— Я. Сказал. Осторожно.

— Вы не отрицаете, — тихо сказал он.

Молчание было острым, как лезвие.

Я отпустил ворот и отступил. Повернулся к камину. Огонь в нём потрескивал, будто насмехаясь. Пламя, твою мать. Всё снова возвращается к нему. Всё в этой чёртовой жизни.

— Она... — Я провёл ладонью по лицу. — Она молода. Красива. В расцвете. Это не я придумал. Это видно. Даже если я смотрю не так.

— Проблема не в том, как вы смотрите, Господин. Проблема в том, что она — ваша почти копия. Только мягче. Светлее. И — женщина. У неё ваши скулы. Взгляд вашей бабушки. И волосы, только светлее, как у вашей матери в молодости. Но всё это — вы. Только... обернутый в красоту.

Я сжал кулаки.

— Я никогда не...

— Я знаю, — сказал Фридрих. — Я знаю. И всё же... вы не даёте ей уйти ни на шаг. Вы следите, кто к ней приближается. Вы не сказали Изуку «нет», но глаза у вас тогда были как у раненого зверя, которого загоняют в клетку.

Я тяжело выдохнул.

— Это не потому, что я... Это потому, что я боюсь. Что её отнимут. Что она уйдёт туда, куда я не смогу за ней пойти.

Фридрих подошёл ближе. Его голос стал тише. Серьёзнее.

— Господин... может, в этом и правда есть. Может, дело не в влечении. Может, это просто — страх. Потому что вы впервые в жизни полюбили кого-то... безусловно. Не как солдата. Не как подданного. А как свою душу. Вынесенную наружу. Только вот — ей нельзя быть вашей навечно. Она станет взрослой. Она выберет. И, быть может, выберет не вас.

Я опёрся на спинку кресла и уставился в пламя. Губы горели от сдержанных слов.

— И что ты хочешь от меня? Чтобы я держался от неё на расстоянии? Чтобы я перестал защищать её?

Фридрих молча покачал головой.

— Я не прошу вас отдалиться. Не прошу отказаться. Я прошу только одного: определитесь, кто она для вас. До конца. Без бегства, без отговорок, без тех ваших "она моя" — которые могут значить всё, и ничего.

Я сжал зубы. Челюсть сводило.

Он подошёл ближе. Голос был почти шёпотом, но звенел в голове, как удар меча о металл.

— Несомненно, когда ей будет восемнадцать, она станет первой Леди Империи. Красивой, блистательной, с маной, которой хватит на то, чтобы осветить целый фронт. Она — дитя новой эпохи, Господин. Она — символ. Все это видят. Все это знают.

Я не ответил. Только встал. Слишком медленно.

Фридрих продолжил, будто проверяя грань, за которой можно получить в лицо:

— Принц младше вас на два года. Ему двадцать семь. Он воспитан быть терпеливым, он вежлив, умен. Он умеет ждать. И, как вы сами сказали, он уже смотрит на неё как на женщину.

— Я это не говорил, — процедил я.

— Вы не произнесли. Но вы это показали. — Он сделал шаг назад. Но не из страха — из вежливости. Он не давил. Он просто был рядом. — И в нашей Империи... это, увы, не редкость. Когда девушки вступают в брак до восемнадцати. Особенно, если за ними — сила, статус и красота.

Я прошёл к окну. Оно было приоткрыто. Сквозняк гонял запах лаванды с подушек в её комнате — ведь Фридрих сам заказал их, по моей просьбе. Десять лет назад.

— Но дело не только в нём, не так ли? — тихо добавил он.

Я напрягся. Спина словно стала каменной.

— Я замечал, Господин. Не смейте думать, что я слеп. Я вижу, как она на вас смотрит. Она называет вас отцом. Но не чувствует вас отцом. Не по-настоящему.

— Хватит, — выдохнул я. Но голос сорвался.

— Она смотрит на вас, как женщина смотрит на мужчину, которому доверяет, которого боится потерять, к которому тянется. Не как к отцу, Господин. Не так.

Я закрыл глаза. На долю секунды — но мир стал тёмным.

— Я видел такие взгляды. И я видел, к чему они ведут. И если вы не ответите себе — кто она для вас — тогда однажды она скажет то, чего вы не готовы услышать.
Что она любит вас не как отца. А как мужчину.

Мир раскололся.

Я шагнул к нему. Громко. Почти яростно. Он не отступил.

— Не говори так. Никогда. Не говори за неё.

— Я не за неё. Я — за вас. Чтобы вы были готовы. Потому что в этом взгляде уже есть огонь. Она взрослеет. Она видит. Она чувствует. И вы тоже.

Молчание.

Я опёрся на подоконник обеими руками. Ладони дрожали. Он всё ещё говорил. Но теперь — тише. Почти с сожалением.

— Я знаю, как вы её любите. Я видел, как вы ночами сидели у её кровати. Как вы не ели, если она была больна. Как вы держали её за руку, когда ей снились кошмары. Вы были ей всем. И я понимаю, как трудно отделить это от... всего остального. Особенно, когда она становится тем, кого хочется защищать не как ребёнка, а как... женщину.

Я выпрямился.

— Я бы сгорел за неё. Я бы вырвал сердце у любого, кто обидит её.

— А если обидчиком окажетесь вы? — спросил Фридрих.

И в этой тишине я понял, что ненавижу его. Не за слова. А за правду, которую он не дал мне обойти.

Я прошёл к креслу. Сел. Закрыл лицо руками.

— Что делать?

Фридрих не ответил сразу. Потом мягко:

— Не торопитесь с ответом.
И не притворяйтесь, что его нет.

— А если я скажу себе правду... что тогда?

— Тогда, Господин... вам придётся жить с этой правдой. До конца. И либо отпустить её, если не готовы нести последствия. Либо...
Либо быть готовым к тому, что однажды она действительно выберет вас.

Тишина.

— А если не выберет?

Фридрих улыбнулся едва заметно. Почти грустно.

— Тогда вы всё равно останетесь тем, кто подарил ей мир.

Я закрыл глаза.

Фридрих выпрямился. Несколько мгновений он просто стоял напротив, а потом — спокойно, но уже почти жестко — произнёс:

— И что вы будете делать, если однажды она скажет вам: «Я люблю вас»...
— он сделал паузу, будто давая мне время провалиться в это —
— ...как мужчину. А не как отца?

Я не ответил. Не мог. Воздух в груди стал вязким. Как масло. Как смола.

Я медленно поднялся.

— Не скажет, — хрипло выдохнул я. — Она не скажет.

— А если скажет?

Я молчал. Пальцы сжались в кулаки.

— Господин, — мягко, но неотступно продолжал он, — что вы сделаете, если в один из таких вечеров, как этот, она подойдёт... не как ребёнок. Не как дочь. А как... женщина? Если она положит руку вам на плечо, если скажет, что не видит в вас отца? Что вы для неё — кто-то другой?

Я смотрел в камин. Огонь трещал. Слишком знакомо. Слишком близко. Я сжал кулаки так сильно, что ногти врезались в ладони.

— Я не допущу этого.

— Значит, вы боитесь.

— Конечно, боюсь! — взорвался я. — Ты думаешь, я не знаю, что она взрослеет? Что её смотрят, оценивают, провожают глазами? Что у неё коса до пояса, голос, от которого дрожат мальчишки, и сила, с которой ей не страшна половина офицеров Южной границы?!

— А её глаза, — тихо добавил Фридрих. — Они смотрят на вас так, будто вы — её мир.

— Я есть её мир! — сорвался я. — Я растил её. Я вытаскивал её из огня, из боли, из одиночества. Я ставил ей меч в руку, я держал её, когда она дрожала от ужаса в ночь, когда умерла кошка из дворцовой кухни. Я отдал ей всё! И если она любит — она любит потому, что я — единственный, кто не предал!

— И всё же... — мягко, почти с сожалением, — любовь — она не выбирает причину. Она просто случается.

Я сделал шаг назад. Лицо обожгло жаром — не от стыда, не от злости. От страха.

Фридрих замолчал. Он знал, что перегнул. Он видел, что я на грани.

Я отвернулся. Подошёл к стене, опёрся лбом о холодный камень.

— Если она скажет... — хрипло. — Если... я скажу «нет».

— Она страдает. Навсегда. И не поймёт, почему.

— А если я скажу «да»?

— Тогда вы страдаете. И, возможно, никогда не избавитесь от этого.

Долгая пауза.

Всё тело горело. Пальцы гудели. Мозг требовал битвы, которой не было. Сердце — тишины, которой не будет.

— Тогда... что? — прошептал я. — Я должен бояться каждого её взгляда? Каждого слова? Я должен отвернуться, когда она смеётся? Отстраниться, когда она говорит: «Папа, я хочу, чтобы вы гордились мной»? Я должен выбросить всё, что у нас было, ради чистоты формулировки?

— Нет, — ответил Фридрих. — Вы должны просто быть честным. Хотя бы с собой.

Я резко развернулся. Подошёл вплотную. Глаза к глазам.

— И ты думаешь, я не знаю, как это выглядит? Я что, не вижу, как Изуку вежливо кланяется, но проверяет каждое её движение? Я не чувствую, как у меня в груди начинается пожар каждый раз, когда она надевает что-то слишком тонкое — не потому, что она не должна, а потому, что кто-то может это увидеть? Я не понимаю, как это снаружи кажется?! Да я сам себе отвратителен, Фридрих! Я каждый день заставляю себя быть... правильным! Потому что если я позволю себе хоть на шаг дальше — я сгорю к чертям.

Тишина. Глубокая. Мягкая, как снег. Ужасная, как вечность.

Фридрих опустил глаза.

— Тогда, может, и в самом деле... неважно, что она скажет. Главное — что вы решите до того.

Я стоял. Всё ещё дрожал. Всё ещё горел.

Потом выдохнул. Резко. Обжигающе.

— Завтра... я уеду в Краевой Форт на два дня. Проверю гарнизон. Один. Без неё.

— Думаете, поможет?

— Нет, — признался я. — Но если я ещё день увижу, как она смеётся, как смотрит, как ходит по Южному саду, где расцвели эти... грёбаные сиреневые, которые она так любит, — я сделаю что-нибудь, что... не имею права сделать.

Фридрих медленно кивнул.

— Тогда я соберу вам бумаги. И распорядюсь, чтобы её завтра заняла мадам Люси.

— Спасибо, — хрипло. — И... никому. Ни слова. Ни намёка.

— Как всегда, Господин.

Он ушёл, оставив меня в кабинете. Один. С огнём. С её пледом на кресле. С её косой в памяти. С её голосом, эхом звучащим в каждой тишине.

И с вопросом, от которого уже не убежать:

Что я буду делать, если однажды она скажет, что любит меня как мужчину... и я этого захочу?