Дитя, рожденное из магии и хрусталя.
Кацуки
Я открыл дверь в её покои бесшумно.
Петли скрипнули — чёрт бы их побрал. Но она не шелохнулась. Лежала, укрытая до подбородка, лицом к стене. Дышала ровно, глубоко, как будто действительно спит.
Я вошёл. Закрыл за собой.
Комната была полутёмной, только лунный свет пробивался сквозь кружевные шторы и ложился на пол. Мягко. Тихо.
Я подошёл ближе. Постоял. Глядел.
Ночная сорочка сбилась на плече. Волосы — светлые, спутанные. Подушка сжата в маленьких руках.
Всё внутри... стянулось.
Не боль. Не тревога. Просто — осознание.
Мне девятнадцать.
Я возглавляю Южную Резиденцию. Я провожу заседания, выношу приговоры, подписываю бумаги, отсылаю магов на границы, держу под контролем портовые города. Я — Бакуго Кацуки, прямой наследник Огненной Крови, правая рука Императора на Юге.
И вот — передо мной пятилетняя девочка.
Которую я нашёл в детском доме.
Которую никто не ждал.
Которую, по легенде, мне отдали — как долг, как вину, как случай.
"Внебрачная дочь от восточной танцовщицы." Так звучит удобная версия. Так — проще.
А на самом деле — я сам её выбрал.
Сам решил.
Сам привёз.
Сам... расту вместе с ней.
Я присел на край кровати. Осторожно. Без звука.
Поднял край одеяла. Плед сполз.
Я аккуратно укрыл ей плечо. Плотнее. Чтобы не мёрзла.
Свет ударил по золотистым прядям. Алый уголок ресниц — в полутени.
Она не двигалась.
Я подумал — спит. Но вдруг заметил, как пальцы на подушке чуть дрогнули.
Не притворяешься ли ты, Доки?
Может, слушаешь?
Я не стал говорить вслух.
Но в голове — мысли текли. Тихо, как речка сквозь траву.
Мать...
Я вспомнил свою.
Суровая женщина. Не умела обнимать. Не гладила по голове. Но...
Каждый вечер она читала мне сказку.
Всегда. Без исключений.
Сначала — как долг. Потом — как ритуал. И только много позже я понял: она не могла иначе. Это был её способ сказать: я рядом. Даже если не умею быть мягкой.
Я смотрел на эту девочку.
С глазами цвета жаркого угля.
С волосами цвета золота, выжженного солнцем.
Ты похожа на меня. И это — неслучайно. Пусть все думают, что случайность. Но я знаю: ты пришла в мою жизнь, чтобы изменить всё.
Я провёл пальцем по краю её подушки.
Слишком тонкая. Надо заказать новую. С лавандой. Или с ромашкой, если будет простужаться.
Я запомнил. Фридрих запишет.
Потом встал. Осторожно.
Сделал пару шагов к двери.
Но прежде чем выйти, задержался.
Повернулся.
— Спокойной ночи, Доки, — шепнул я. — Ты хорошо справилась.
И вышел.
Тихо. Как будто меня тут и не было.
⸻
А за спиной — в темноте — маленькая рука всё ещё держала подушку. Но улыбка на губах уже появилась.
Я вошёл в кабинет и закрыл за собой дверь.
Тихо. Без щелчка.
Фридрих стоял у стола, перебирая бумаги. Услышав меня, повернулся, как всегда с выправкой — будто это не кабинет, а императорский приём. Его очки слегка сползли с переносицы, и он тут же их поправил. Упрямый, аккуратный до одержимости, всё такой же.
— Ваше Сиятельство, — проговорил он с лёгким кивком. — Вас ожидал.
Я прошёл к столу. Пальцы невольно коснулись кресла, где она сегодня сидела.
Потом вздохнул.
— Ты давно работаешь со мной, Фридрих.
Он немного удивился.
— Уже... более десяти лет, господин.
Я уселся в кресло, прижал пальцы к вискам. Глаза на мгновение закрылись.
— Нет. Гораздо дольше. Я помню, когда мы впервые встретились. Нам было по семь.
Фридрих замер. Потом немного улыбнулся, будто в голове разворачивалась та же самая сцена.
— Да... помню. Это было в Библиотечном зале Резиденции.
⸻
Отец стоял передо мной, высокий, как всегда. Суровый. Прямой. За спиной у него — мальчик в аккуратной форме. Очки сидели на носу как будто с рождения. Нос — немного вздёрнут. Волосы приглажены. Но главное — он стоял без страха. Прямо. Смотрел на меня открыто.
— Кацуки, — сказал тогда отец. — Это Фридрих Эльзенштайн. Его род с давних времён служит нашему. Он будет твоим секретарём.
Я моргнул.
Секретарём? В семь лет?
— А ты точно секретарь? — спросил я.
— Да, господин, — ответил Фридрих. Ни капли стеснения. — Я уже умею писать без клякс, знаю все фамильные гербы по Южному Архипелагу и умею варить чай.
Я тогда кивнул. Потом протянул руку.
— Хорошо. Я рад, что ты мой секретарь.
⸻
— Я рад и сейчас, — сказал я вслух, вернувшись в настоящий момент.
Фридрих вдруг замер. Потом... снова достал свой вечный платок. Начал тщательно вытирать невидимые слёзы.
— Господин... — только и вымолвил он.
Я отвернулся, чтобы не видеть это всё слишком долго.
— Фридрих, закажи для неё новую подушку. С лавандой и ромашкой. Чтобы сон был... тёплый. Я не хочу, чтобы она просыпалась среди холодного белья.
— Будет исполнено, — тихо ответил он. Уже привычно. Без вопросов. Но в голосе что-то было. Что‑то... тяжёлое.
— Что ещё? — спросил я.
Он промолчал несколько секунд. Потом поправил очки. Вздохнул.
— Господин... я давно обдумываю один вопрос. Если позволите.
Я кивнул.
— Говори.
— Почему вы представили её как свою дочь... а не как сестру?
Он сказал это почти шёпотом. Но в комнате — прозвучало громом.
— Это ведь было бы логично. Вы молоды. Ей пять. Ваш отец умер недавно. Это выглядело бы куда... удобнее. А значит — безопаснее.
Я медленно поднял взгляд. Встретился с его.
— Потому что она — не моя сестра, — спокойно сказал я. — И я не ищу удобства.
— Простите, я... не хотел поставить под сомнение...
— Я знаю. Но ты спрашиваешь — почему именно дочь.
Я встал, подошёл к окну. Смотрел в сторону Южного сада, где, возможно, в эту минуту она уже спала.
— Потому что когда я увидел её... она не выглядела как потерянный ребёнок.
Она выглядела как человек, который... ждал.
Которому не хватало места. Корней.
— Она не умоляла. Не просила. Но когда я смотрел в её глаза, я понял: она хочет быть не "спасённой". Она хочет быть — своей.
Понимаешь?
Фридрих кивнул. Глубоко. Медленно.
— Понимаю, господин.
— Так вот. Если уж я дал ей своё имя — я не стану прятать её за выдуманным родством. Я выбрал её — не из долга. А потому что... я увидел в ней себя.
Он молчал. Я тоже. Только ветер за окном гнал листья по карнизу.
Через некоторое время он мягко проговорил:
— Я позабочусь о подушке, господин. И... о всём остальном.
— Знаю, — тихо ответил я. — Потому что ты — мой секретарь. И мой друг.
Фридрих вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь, как всегда — не скрипнув ни створкой, ни каблуком. Он был так воспитан: незаметен в присутствии, точен в слове, надёжен в деле. И если он даже сейчас заплакал — значит, не из слабости. Значит, потому что был рядом с самого начала. С семи лет.
А теперь он закрывает дверь — и я остаюсь один.
Я подошёл к окну, упёршись руками в подоконник. Пальцы сами нашли трещину в дереве, знакомую с детства. Южный сад тонул в темноте. Только лунный свет касался верхушек лавров и фонтанов.
Всё было тихо.
Чересчур тихо.
Я смотрел туда, где спала она. Евдокия.
Моя дочь.
Так я всем сказал. Так я чувствовал.
Так я... хотел.
Но с каждым днём, с каждой новой улыбкой, с каждым её взглядом — становилось страшнее.
Потому что я не знал, где проходит та черта, за которой она спросит:
«Папа, а правда ли это?»
«Папа... почему я ничего не помню?»
«Папа... а кто была моя мать?»
Сейчас ей пять.
Она учится кланяться и правильно держать вилку.
Она радуется пирожным и спрашивает, почему небо бывает розовым.
Но дети растут.
Слишком быстро.
Гораздо быстрее, чем мы успеваем придумать ложь.
Я говорил всем: она от иностранки. Танцовщицы. Случай. Одна ночь. Она не просила ничего — просто оставила ребёнка.
Удобная легенда. Элегантная. Правдоподобная.
Проверенная.
Но не для неё.
Никогда — для неё.
Она не просила имени. Не требовала крови. Она просто... смотрела на меня так, будто я действительно был её папой. Как будто всё внутри неё уже знало ответ.
А я... я принял это.
Я дал ей имя, дал крышу, дал обучение, дал свет, которого сам когда-то не знал.
Но... что будет, если однажды она придёт ко мне и скажет:
«Я хочу знать»
«Я хочу узнать, кто я такая на самом деле»
Что тогда?
Я провёл ладонью по лицу.
Проклятие.
Я мог сражаться с армией. Мог выстоять под огнём. Мог держать дворец в железных перчатках. Но перед этим вопросом... я беспомощен.
Я ведь хочу, чтобы она выросла сильной. Чтобы умела бить, если надо. Чтобы не сгибалась под давлением.
Но я не хочу, чтобы она чувствовала... что всё вокруг — ложь.
Я снова посмотрел в темноту сада.
Её окно. Я провёл ладонью по лицу.
Проклятие.
Я мог сражаться с армией. Мог выстоять под огнём. Мог держать дворец в железных перчатках. Но перед этим вопросом... я беспомощен.
Я ведь хочу, чтобы она выросла сильной. Чтобы умела бить, если надо. Чтобы не сгибалась под давлением.
Но я не хочу, чтобы она чувствовала... что всё вокруг — ложь.
Я снова посмотрел в темноту сада.
Её окно.
Может быть, ей нужно просто детство.
Тёплое, пусть и странное. Пусть и выдуманное. Пусть — ненастоящее.
Я упрямо сжал пальцы.
Пока она не спросит — я буду молчать.
Пока она не попросит — я буду рядом.
Но если день придёт...
если она однажды встанет передо мной и скажет:
«Я хочу знать всё.»
...тогда я найду ответы.
Потому что она — моя дочь. Даже если правда страшнее сказки.
И если кто-то должен её рассказать — это буду я.
⸻
Я вошёл в тёмную залу Западной Башни. Архимаг Лауренц стоял по центру, окружённый свечами и древними рунами. Его серебристые глаза блестели в полумраке.
Он склонил голову:
— Эцргерцог, прошу встать в магический круг. Мы должны завершить проверку.
Я встал ровно туда, куда он указал. Хрустальные линии на полу засветились под моими ногами. Лауренц начал шёпот — древние слова, ветер в расщелине, дыхание земли. Я чувствовал, как пульс магии вокруг меня усиливается.
Когда ритуал завершился, архимаг опустил руки. В тишине распался последний звук.
Он медленно поднял глаза.
— Ваша Светлость... мои догадки подтвердились.
Я нахмурился.
— Ты о чём? Какие догадки?
Лауренц присел, крепко опёршись на посох:
— Помните, как вы в десять лет отправлялись в поход с предыдущим Эрцгерцогом — вашим отцом Масару — в Хрустальные Горы?
Я кивнул.
— Тогда я был рядом. Ваш Отец обучал вас магии огня прямо среди кристаллов и ледяных пиков. Помните всплеск магии, который произошёл с вами?
Я вспомнил: каменная плита прорвалась огненным взрывом, когда я не удержал контроль. Я горел и не обжигал, светился — и отец просто смотрел, молча, как будто всё видел заранее.
— Да, — прошептал я.
— К чему ты клонишь? — прервал я.
Архимаг наклонился в поклоне так глубоко, что казалось, земля ниже дрожит:
— С величайшим уважением, Ваше Сиятельство: госпожа Евдокия — ваша дочь. Не по крови, но по магии — точно.
Я напрягся.
Он поднял взгляд, глаза ближе и выстрадалее:
— Хрустальные Горы переполнены древней магией. Иногда кристаллы впитывают её — и из неё рождаются феномены. Необычные. Редкие. Такие, как рождение жизни.
— Евдокия... она... создана из вашей магии, Эцргерцог, — мягко сказал он. — Похоже, вам было четырнадцать, когда откладывался... эмбрион из вашей силы. Это потребовало около четырёх лет. Когда вы провели анализ её способностей впервые, я ощутил в ней вашу ману, но отмахнулся, думая — мираж. Сегодня я убедился — это не ошибка. У неё огромный магический потенциал, такой же пламени, что в ваших жилах.
Я застыл.
Мир вокруг замедлился.
— Что это значит? — спросил я едва слышно.
Лауренц опустил голову глубоко:
— Значит, вы — не её отец. Вы — её Автор. Маг, чьё пламя дало начало её существованию. У вас нет общей крови, но ваша магия — её основа.
Я похудел.
Словно кто-то сорвал меня с края.
Пять лет. Всё это пять лет — легенды, сказки, "дочка от иностранки" — чтобы спрятать то, что этому ребёнку следует знать.
— Ты уверен? — спросил я.
— Полностью. Сканы рун на ладонях. Эхо вашей силы в её дыхании. Вам решать, когда и как сказать ей правду. Но это правда, Ваше Сиятельство.
Я опустился, тяжело отдышавшись.
— Ты спас её дважды: тогда и сейчас.
— Прошу прощения, если осмелился слишком — только правду хотел передать.
Я кивнул.
— Завтра она войдёт — и первой увидит тебя, — сказал я. — Подушка готова. И... оставь свечу гореть, как сейчас, Лауренц. Пусть она почувствует: не боится.
Архимаг кивнул и вышел. Я остался один.
Только я, тёмная комната — и осознание того, что Евдокия не просто моя защита. Она — мое пламя в новой оболочке.
Дверь в кабинет закрылась за мной с глухим щелчком. Я прошёл к столу — не чувствуя ног, как будто шёл по воздуху. Нет, по льду. Холодному, зыбкому. В висках стучало. Не как гнев. Не как боль. По-другому. Глухо. Словно кто-то стучал в череп изнутри, выцарапываясь когтями.
Я опустился в кресло и сцепил пальцы. На мгновение показалось, что руки мои не мои.
«Она — твоя дочь. Не по крови. По магии. Рождённая из тебя.»
Я закрыл глаза. Перед ними — её лицо. Пять лет. Золотисто-светлые волосы. Алые глаза. Смех, от которого в груди распускается нечто совершенно нелепое — почти счастье.
Я всегда знал, что она особенная. Всегда знал, что её мана пульсирует не как у прочих. Но это... Это не было частью плана. Не было частью мира.
«Ты её отец.»
«Твоя магия — её основа.»
«Ты сотворил жизнь — даже не зная об этом.»
Внутри меня всё трещало — будто хрусталь, напрягшийся под давлением. Вспомнились те самые дни в Хрустальных горах. Мне было десять. Отец тогда впервые разрешил держать посох. Говорил: «Пламя не спрашивает, готов ты или нет. Оно просто идёт.»
И тогда, когда я не сдержался — огонь вырвался из меня, хлестнул по кристаллам. Один из них вспыхнул — красно-золотым. Мы подумали, это просто реакция... просто эффект.
Просто?
«Ничего не бывает просто, если речь идёт о магии рода Бакуго.» — словно сказал мне отец.
Я вскочил. Резко. Воздух качнулся. Мир покачнулся.
— Господин?.. — тихо раздалось справа. — Вы... вы бледный. Всё в порядке?
Фридрих стоял в дверях с подносом. Шёлк жилета блестел, как и всегда, но глаза — нет. В них была тревога. Настоящая. Человеческая.
Я выпрямился, медленно, будто мне было сто лет.
— Фридрих... — голос мой прозвучал хрипло, и я тут же почувствовал, как вся усталость легла на плечи тяжёлым грузом. — Закрой дверь.
Он повиновался мгновенно. Подошёл ближе. Оставил поднос.
— Что-то случилось?
Я посмотрел на него. Долго.
— Ты веришь в то, что магия может... создавать? Не оружие. Не огонь. Не щиты. А — жизнь.
Он не ответил сразу. Только помедлил, слегка прищурившись. Потом очень спокойно сказал:
— Это одна из старых легенд. Говорили, что в Хрустальных горах... случалось подобное. Однажды даже родился зверь-страж из магии чародея севера. Но — это легенды.
Я вдохнул.
— Это не легенда.
Он выпрямился, как будто кость в спине затвердела.
— Объясните.
— Я только что был у Лауренца. Он провёл ритуал. Скан моей маны. Сравнение. Проверку. Он вспомнил поход в Хрустальные горы... — я замолчал, глядя в пол, потом резко поднял глаза, — Фридрих. Евдокия... она не просто одарённый ребёнок.
Он не шелохнулся. Я почти слышал, как замирает воздух.
— Она... рождена из моей магии. Тогда, в тех горах, моя сила вырвалась. Попала в хрусталь. И... через четыре года... родилась она.
Молчание.
Только тихий скрип, как будто дерево прогнулось от слов.
— Вы хотите сказать... — голос Фридриха дрогнул — ...что она... буквально...
— Моё пламя, — перебил я. — Стало её душой. Я не отец по крови. Но всё равно — отец. Потому что именно моя магия сделала её живой.
Фридрих медленно опустился в кресло напротив. Лицо его бледнело, но не от страха — от осознания. Он выглядел так, будто смотрел на закат, которого не ожидал.
— Это... чудо, Господин. Истинное. Одна на тысячу эпох.
— Это ответственность.
Я поднял взгляд на него, тяжёлый, прямой.
— Она не должна знать. Пока нет. Не должна чувствовать себя... сделанной. Искусственной. Ей всего пять. Она — не результат. Она — человек.
Фридрих кивнул.
— Конечно. Она ваша. И этого — достаточно.
Я медленно откинулся на спинку кресла. Мир не стал яснее. Но стал реальнее.
Моё пламя. Моя вина. Моё чудо.
Фридрих встал.
— Я закажу вам мятный чай. С шалфеем.
Я кивнул, и он ушёл.
А я остался.
С руками, дрожащими чуть-чуть.
С сердцем, в котором теперь горел новый огонь.
Огонь, который я сам породил — и который мне теперь сберечь.