День, который я выбираю.
Кацуки
Я не сразу понял, что смотрю. Просто остановился у окна — с чашей в руке, с бумагами на подлокотнике, с делами, что требовали подписи — и замер. Как будто что-то в воздухе щёлкнуло. Щелчок внимания. Щелчок — узнавания.
Внизу, на утреннем дворцовом дворике, Евдокия тренировалась. Лоэн стоял рядом, уже без камзола, в рубашке с закатанными рукавами, показывал ей движение — широкое, с разворотом корпуса и фиксацией клинка. Она повторяла. Слишком резко. Слишком упрямо. Ещё не хватало силы, но хватало воли.
Солнце билось в её волосах, превращая их в мягкое, почти жидкое золото. А глаза... даже на таком расстоянии я знал, что они горят. Я видел это уже много раз. На тренировках. На уроках. Когда она упиралась, стиснув зубы. Когда раз за разом поднималась, даже если тело дрожало от усталости.
Я сделал глоток — и не почувствовал вкуса.
Она не просто моя.
Может, это должен был быть страх — осознание, что где-то там, внизу, бегает существо, рождённое не женщиной, а моей собственной магией. Не случайно найденное — а созданное, вырванное из кристаллов, из пульса самой силы.
Но я не чувствовал страха.
Она — я. Вынесенный наружу.
В каждом её резком движении — моё упрямство.
В каждом сдержанном взгляде — моя выучка.
В каждой искре, что проскакивает по её ладоням, когда она злится — моё пламя.
Она упала — на колено. Сбилась с ритма. Лоэн потянулся, чтобы помочь, но она уже поднималась сама. Подбородок — вверх. Спина — прямая. Щёки пылают от жара и от стыда. Я узнал это. Я был таким же.
Я сжал чашу, не заметив, как потёк чай. Каплями — на подоконник.
И вдруг... она посмотрела вверх. На замковое окно.
Я не знал — видит ли она меня. Но почувствовал, что чувствует.
И... улыбнулась. Немного. Только уголком губ. Такая — странная, искренняя. Как будто сказала: «Я здесь. Смотрю тоже. Я — часть этого.»
Я вдохнул глубже, чем хотел.
И впервые за последние дни подумал не о долге. Не о происхождении. Не о политике.
А о том,
что она — моя.
И не просто потому, что я её забрал.
А потому, что она случилась из меня.
Моя ошибка,
моё чудо,
моё продолжение.
И если мне придётся защищать её — от прошлого, от взглядов, от всего Императорского совета —
я сделаю это. Без колебаний.
Я поставил чашу. Спокойно.
Её пламя — моё. И я не дам ему погаснуть.
— К черту эту макулатуру! — раздался голос, полный праведного, почти театрального негодования.
Я даже не сразу обернулся. Бумаги падали — с лёгким треском, с шелестом, как лавина пергаментов. Фридрих, еле удерживая последний стопкой закреплённый тубус с печатью, поставил его прямо поверх остального, вытер лоб и отступил на шаг, как будто только что притащил на спину пол-Империи.
— Сие есть преступление против здравого смысла! — выдохнул он. — Ваше Сиятельство, три десятка прошений, пятнадцать отчётов, восемь приглашений на сезонные рауты, два конфликта по границе и три доноса, что мы якобы растим в Южной Резиденции «демоническую ведьму с глазами дьявола». Вы это читали?
Я фыркнул, не поднимая глаз от окна.
— Прочитал. Порвал.
— А копии?
— Сожгу и копии. В печи. Вместе с идиотами, которые их писали.
Фридрих вздохнул. Его багровый жилет перекосился, он поправил его раздражённо, обвёл рукой всё бумажное бедствие, что выросло на моем столе, и... вдруг застыл. Смотрел на меня пристально.
— Что? — бросил я, наконец поворачиваясь.
Он прищурился, потом нахмурился и резко спросил:
— Кстати... Ваше Сиятельство. А когда у малышки день рождения?
Я моргнул.
Он продолжал:
— Мы знаем, что она родилась, когда вам было четырнадцать. Архимаги рассчитали, что на зарождение души в хрустале ушло около четырёх лет. Но в какой день? Есть ли у неё дата вообще?
Я застыл.
Фридрих подошёл ближе, уже не в образе гневного чиновника, а как человек, которому не всё равно.
— Может, стоит спросить у неё? Праздновали ли его в том детском доме? Или хотя бы день, который она сама считала своим? Это... важно, Господин. Для ребёнка.
Я опёрся кулаком о стол. Скрипнул кожаный переплёт какого-то договора.
Дата.
Мелочь. Пыль. Но в груди что-то качнулось. Потому что я понял:
я не знаю.
Не спросил. Не думал. Всё — уроки, магия, политика, кровь, легенда — но не день. День, когда она появилась на свет, вышла из магии, задышала. Или... просто день, когда её впервые обняли. Или... не обняли.
Я выпрямился.
— Ты прав, — сказал я. Голос мой был хриплым. Не от усталости — от чувства вины, что разрослось вдруг, как огонь на сухой ткани.
Фридрих осторожно кивнул.
— Я могу провести архивный запрос по записям детского дома. Вдруг есть упоминание. А вы, может... спросите у неё сами. Спокойно. Без давления. Просто — отец у дочери.
Я кивнул.
— Спасибо, Фридрих. И... за подушку с ромашкой тоже.
Он улыбнулся.
— Она уже в её комнате. Лаванда тоже. Только не говорите, что я сентиментален.
— Уже сказал, — буркнул я. — Пошёл вон. С бумагами.
Он шмыгнул носом, взял верхнюю стопку — и ушёл.
А я остался. И смотрел на дверь.
На дверь, за которой был коридор.
Коридор, ведущий в комнату, где спала девочка с моими глазами.
*Если у неё не было дня рождения — я его дам. Назначу сам.
День, когда я впервые взял её за руку.
День, когда она впервые назвала меня «папа».*
День клонится к ночи. Дворец дышит тишиной — редкое состояние этого места. Слуги почти не шуршат, мадам Люси ушла, Фридрих сдался и не притащил ни одного нового пергамента. Всё затихло.
Я постучал. Тихо. В её дверь.
За ней — тёплый свет от ночника и голос, тихий, но бодрый:
— Можно.
Она сидела на постели, уже в ночной рубашке. Волосы распущены, пряди лёгкие, как пепел. Книжка лежала на коленях, пальцы теребили край страницы. Глаза — чуть настороженные. Она удивилась, увидев меня. Наверное, не ожидала, что я зайду без повода.
Я подошёл. Не сел сразу. Просто стоял и смотрел на неё. На тонкие плечи. На её руки — всегда крепкие, но сейчас почти хрупкие.
— Можно я?..
Она кивнула. Я сел рядом.
Помолчали. Потом я сказал:
— Доки... когда у тебя день рождения? Только честно.
Она сжалась чуть, будто этот вопрос — острый.
— Я... не знаю. — Голос её стал тише. — Никто не говорил.
— А в детдоме?
— Там у всех был день. — Она уставилась в колени. — У кого-то — лето. У кого-то — зима. И когда был их день, все говорили желания. А воспитательница приносила сухой хлеб с каплей мёда. Это был торт. Ну, типа торт.
Я смотрел на неё. Она говорила без слёз. Но слова... резали.
— А у тебя?
Она медленно покачала головой.
— У меня не было. — Тихо. Ровно. — Воспитательница говорила, что у ведьм не бывает дня рождения. Что если дьявол родил тебя сам — то у тебя нет даты. Потому что дьявол — это вечно.
Пауза.
— А желания в свои дни другие дети загадывали не как у всех.
— Что ты имеешь в виду?
Она не сразу ответила.
— Они... — снова посмотрела на руки. — Они просили, чтобы я спала на чердаке. Чтобы дьявол не пришёл. Чтобы я не сглазила их. «Пусть эта ведьма не портит мне день» — говорили. Или: «Я хочу, чтобы сегодня она молчала целый день, вдруг дьявол услышит мой голос и заберёт меня».
Я слышал, как во мне щёлкает что-то. Не злость. Даже не ярость. Что-то глубже. Густое, медленное. Как расплавленный свинец.
Я медленно выдохнул.
— Кто-нибудь хоть раз сказал тебе «с днём рождения»?
Она помедлила. Потом прошептала:
— Нет.
Я смотрел на неё. Сидел рядом. Но чувствовал, как будто между нами в ту секунду — вся пропасть, вся тьма тех лет. И всё, что я хочу — сорвать с неё память. Забрать. Стереть.
Но она вдруг подняла голову.
Смотрела прямо. Глаза — как раскалённый янтарь.
— Но если мне можно...
— Можно всё, — сказал я. Слишком резко.
Она вздрогнула, но продолжила:
— Я бы хотела, чтобы моим днём рождения был тот день, когда вы пришли и забрали меня. Из детдома.
Я закрыл глаза.
Тот день. Я помнил каждый его час. Каждый взгляд. Она сидела на скамье — чужая, маленькая, злая и тихая, как искра перед бурей.
Я открыл глаза. Положил руку ей на плечо. Осторожно.
— Тогда пусть так и будет.
Она кивнула. И вдруг, впервые, за всё это время, — не просто улыбнулась, а... как будто распрямилась внутри.
— Спасибо, папа.
Я сжал её плечо.
— Завтра, — сказал я. — Я отправлюсь к лучшим кондитерам. И закажу торт, который не сухой. И не с каплей мёда. А с чертами карамели, крема, шоколада, и... он будет большим. Слишком большим. Чтобы запомнился.
Она тихо рассмеялась.
— И я смогу загадать желание?
Я кивнул.
— Но только одно. И не про дьявола. А про тебя.
Она зевнула. Я встал, поправил ей плед.
И когда шёл к двери, она прошептала уже сквозь сон:
— А если я попрошу, чтобы вы всегда были рядом — сбудется?
Я не ответил. Просто стоял.
И думал:
Пусть хоть это у тебя будет. День. Имя. И папа.
Потому что теперь у тебя всё это есть.
Потому что теперь — ты моя.