Ее день.
Евдокия
⸻
Меня разбудил свет. Не от окна — от штор, которые с резким шелестом распахнулись.
— Юная Госпожа! — пропела знакомая мелодичная трель. — Сегодня вы должны выглядеть великолепно. Нет, великолепнее великолепного!
Я приподнялась, щурясь, и увидела Тайю. Она была уже полностью при параде — фартук идеально выглажен, волосы уложены, щеки румяные.
В руках она держала серебряную чашу с водой и полотенце.
— Умойтесь, Госпожа. Нельзя встречать день сонной. Сегодня особый день, вы разве забыли?
Я послушно умылась, холодок воды освежил, даже щёки перестали гореть. Тайя уже успела разложить на кресле одежду.
И это было не просто платье.
Молочный шёлк, сшитый в несколько слоёв, с золотистым кантом по подолу. Туфельки — светло-кремовые, с тонкими лентами. Украшения — лёгкие, почти невесомые, но всё равно блестели, как капли росы.
— Это всё мне? — прошептала я.
— Конечно вам! — ответила Тайя, как будто удивилась вопросу. — Госпожа, сегодня праздник. Ваш первый настоящий праздник. А по дворцовым законам — если впервые, то надо блистать.
Она подошла, села за мной, и ловко, с умением заплела пышную косу. Не одну — три, собранные в одну.
Волосы заколола золотыми шпильками, оставив две тонкие пряди спускаться на лицо.
Потом отступила. Оглядела меня, как мастер оценивает свою работу.
И улыбнулась широко, гордо:
— Госпожа... вы выглядите великолепно.
Я подошла к зеркалу.
Сначала не узнала себя.
А потом — узнала.
В глазах была я. Но я... новая.
Спокойная. Чуть светлее. Чуть ближе к тому, кем хочу быть.
Я чуть улыбнулась. Очень тихо. Почти незаметно.
— Благодарю, Тайя, — прошептала я.
— Вам спасибо, Госпожа, что доверяете.
В этот момент её окликнули из коридора, и она выскочила из комнаты, бросив напоследок:
— Никому не открывайте, если что!
Я осталась одна. В комнате было тихо. Тепло.
И вдруг — тук!
Что-то ударилось о стекло. Я вздрогнула.
Сначала подумала — птичка. Или случайный мяч из сада. Но когда выглянула в окно...
На подоконнике сидела птица.
Красная. Огненно-красная.
Не как краска. Как пламя. Её перья были как языки костра, а глаза — тёплые и золотые. Она чуть покачивалась, крылышко поджато, дыхание сбивчивое.
Я быстро открыла окно и аккуратно взяла её на руки.
— Ах... что же делать... — прошептала я. — Ты ранена? Погодите... ты... не обжигаешь.
И тут птица вздрогнула. Расправила крылья. И взмыла в воздух, вспыхнув чуть ярче.
Прямо в комнате.
— Доки! Доки! Привет! — раздался голос.
Голос... не птичий. Человеческий. Весёлый.
— Это я, Сия! Твоё Пламя! Помнишь, мы разговаривали во сне?!
Я отступила на шаг, глядя на неё в полном изумлении.
— Сия?..
Птица зависла в воздухе, сияя чуть ярче.
— Ага! Ну, вернее — я твоя магия! Я огонь! Но мне так надоело быть просто голосом, что я решил — всё, беру дело в свои перья! Вот. Попробовал форму. Птичью. Как тебе?
Я медленно села на край постели.
— Но... как ты вообще стал птицей? Ты же... огонь.
— Я есть огонь. Но не только. Я — часть тебя. А твоя сила растёт, я расту вместе с ней. Раньше мог только во сне говорить, а теперь — вот! — он сделал кульбит в воздухе. — Хочешь, могу воробья. Или лису! Но птица мне нравится.
Я не верила своим глазам.
— Это... всё по-настоящему?
— Всё, что ты чувствуешь — по-настоящему, Доки. А я здесь, потому что ты — растёшь. И потому что... я скучал. Мы ведь давно не болтали.
Я медленно кивнула.
— Значит... я сильнее, чем раньше?
— Намного. — Сия сел на спинку кресла и посмотрел на меня, подогнув крылья. — Но главное не сила. Главное — ты теперь живёшь в мире, где тебя слышат. Где есть папа. Где ты не ведьма, а ты.
Я вдруг почувствовала, как в груди стало легче. Теплее.
Он был там. Внутри. Всегда.
— А ты... навсегда останешься со мной?
— Пока горит твоё сердце — я с тобой.
И вдруг — снова вспышка, и он исчез.
Осталась только лёгкая струйка тепла, закружившаяся в воздухе.
Я подошла к зеркалу ещё раз.
И поняла:
Я не просто выгляжу иначе. Я — стала собой.
А за дверью уже раздавались шаги:
Пора выходить.
⸻
Дверь распахнулась.
— Госпожа, — улыбнулась Тайя, — пора блистать!
А рядом с ней стоял Лоэн. В тёмно-синем мундире с серебряной вышивкой, волосы приглажены, на лацкане — герб Южного Дворца. Он взглянул на меня — и слегка округлил глаза.
— Признаюсь, Госпожа Евдокия, — сказал он, — если бы я не знал, что вы юная леди, решил бы, что передо мной волшебство, сошедшее с портрета.
Я смутилась, щеки вспыхнули, как всегда. Но всё равно выпрямилась и прошептала:
— Благодарю, сэр Лоэн.
Мы пошли по коридору. Тайя шла рядом, одергивая подол платья, если он вдруг цеплялся за каблук. Лоэн — чуть позади, внимательно следя, чтобы никто не мешал.
Весь путь был украшен — ленты из тонкого шёлка свисали с потолка, цветы в вазах менялись от шага к шагу: фиалки, розы, золотистые лилии. Где-то вдалеке играли скрипки — не громко, как будто весь дворец дышал музыкой.
И наконец — двери открылись.
Обеденный зал сиял, как зал для балов.
Высокие окна, золото на стенах, свет от люстр, отражающийся в хрустале и серебре.
И люди. Много людей.
Сначала я увидела Герцога Киришиму — в алом, с расправленными плечами, с теми самыми весёлыми глазами, которых невозможно бояться. Рядом — Герцог Каминари, в белом, с небрежной улыбкой и чашей в руке.
Кронпринц Мидория Изуку стоял у окна, в парадном изумрудном мундире, и, увидев меня, чуть наклонил голову.
Дальше — Графиня Мина, розовая, как весна, с объёмной причёской и искорками в глазах.
Баронесса Джиро, одетая строго, но с гитарой у пояса, кивнула мне и даже подмигнула.
Графиня Урарака — изящная, как фарфор.
Граф Сэро и Барон Иида — оба в полной выправке, словно их только что сняли с парадной иллюстрации учебника по этикету.
И в центре всего — он.
Папа.
В парадном чёрно-золотом мундире, с алыми акцентами. На груди — орден Южной Раты, на боку — меч в серебряных ножнах. Он стоял, как будто знал, что все будут на него смотреть. Но когда его взгляд упал на меня — он смягчился.
Не улыбка. Даже не жест.
Просто... взгляд. Тёплый, как камень, нагретый солнцем.
Я застыла на месте.
А потом —
— С днём рождения, Доки! — сказали все в один голос.
Громко, разом, как будто из одного сердца.
И в тот миг — я увидела гору подарков. Упакованных, блестящих, разноцветных, завязанных лентами.
Я хотела сказать что-то... выпрямиться, поклониться, поблагодарить.
Но вместо этого —
Слеза.
Одна. Потом вторая. Я вытерла ладонью. Потом другой.
— Простите... — всхлипнула я. — Просто... я безумно рада видеть вас всех.
Голос дрогнул. Но я посмотрела на него.
— Особенно тебя, папа.
Тайя ахнула. Джиро прижала руку к груди. Графиня Урарака что-то прошептала Мине. А папа просто кивнул. Почти незаметно. Но я увидела.
И вдруг — раздался резкий, почти театральный крик:
— Внимание! Осторожно, пропустите! Жан-Клод везёт шедевр!
Из дверей выехала тележка с тортом. Огромным. Почти как я.
На нём — разноцветные узоры, маленькие фигурки зверей и птичек из сахара, и в центре — золотое пламя, которое настоящее — огонь тихо колыхался, не обжигая глазурь.
На вершине — свечи. Пять. Одна чуть больше других.
Кондитер Жан-Клод, весь в муке и с волосами в беспорядке, с гордостью отряхнул руки и воскликнул:
— Для Госпожи Евдокии! С любовью от кухни Южного Дворца!
Все захлопали. Кто-то рассмеялся. А я смотрела... и не могла отвести глаз.
Папа подошёл ко мне. Осторожно, почти незаметно, взял меня за плечи.
— Ну что, — сказал он. — Загадывай желание.
Я закрыла глаза.
И в тишине подумала:
Пусть это не закончится. Пусть он всегда будет рядом.
Потом открыла — и задула все свечи.
Пламя исчезло.
Но то, что горело внутри — стало только ярче.
Все вокруг веселились. Смех, музыка, звон бокалов и аромат шоколада наполняли зал, словно его стены умели дышать. Мина хлопала в ладоши под ритм, Джиро аккомпанировала ей на гитаре, Киришима уже рассказывал третий боевой анекдот, и даже строгий Иида позволил себе улыбнуться.
А Герцог Каминари...
— Госпожа Евдокия, — говорил он, склонившись ко мне, — ваши волосы сияют, как золото на закате!
— Ваше платье — будто облако, сошедшее с неба!
— А глаза! Ах, глаза — как рубины, опавшие в хрустальную чашу!
Я не знала, смеяться или прятаться под стол. Мне казалось, он шутит, но говорил он так серьёзно, будто сейчас вырвет своё сердце и подарит мне.
Папа же стоял чуть в стороне, опершись на стол и щурясь.
Когда Каминари наклонился ещё ближе и попытался передать мне розу, Бакуго тихо... но очень внятно прошипел:
— Она моя. Отойди от неё на сорок метров.
Каминари захлопнул рот, будто проглотил фейерверк, и медленно отступил, подняв руки.
— Успел, да? Я просто восхищаюсь!
Папа подошёл ко мне, выпрямился, и, не спрашивая, взял за руку.
— Пойдём. Я покажу тебе два подарка.
Он смотрел серьёзно, но в голосе было что-то... ласковое.
— Два? — переспросила я, переполненная сладким волнением.
— Тебе уже шесть. Ты большая.
Мы вышли из зала, за нами закрылись двери. Музыка приглушилась, как будто осталась в другом мире. Мы поднимались по лестнице — высоко, выше, где были только жилые этажи и коридоры, которые не знали визитов гостей.
— А куда мы?..
Папа подошёл к одной из дверей. Она была массивной, из белого дуба, с золотыми узорами. Рядом — лепной камень, тишина и мягкий свет.
Он открыл дверь.
И передо мной раскрылась комната.
Большая.
Воздушная.
На потолке — роспись: ночное небо с искрами звёзд и огненным фениксом в полёте.
Окна — огромные, от пола до потолка, с видом на южные холмы.
В центре — кровать с резными стойками и балдахином, украшенным лентами и кружевом.
У стены — книжный шкаф, почти до потолка, полки с игрушками, мечи деревянные, глобус, кукольный театр. В углу — мольберт, палитры, ящики с красками.
Ковры — мягкие, как облака. Подушки — как пирожные.
Я стояла на пороге, не двигаясь.
— Теперь это твоя новая комната, — сказал он. — Тайя сегодня всё перенесёт сюда.
Я не могла сказать ни слова. Губы дрожали. Но не от страха. От чего-то другого. От... мечты, которая вдруг стала настоящей.
Он наклонился ко мне, чуть коснулся плеча.
— Пойдём. Второй подарок ждёт.
Мы спустились и вышли на задний двор. Солнце уже клонилось к закату. Лужайки позолотились, небо было мягким, как персик.
Около конюшни стоял Дэй, конюх — с веснушками, широкими руками и улыбкой до ушей.
— Дэй, — сказал папа. — Вези.
Дэй повёл за поводьями коня.
Он вышел из тени и я... замерла.
Чёрный, как ночь.
Высокий, как скала.
Грива струилась, будто огонь в темноте. Глаза — тёмные, внимательные.
Он был красивее любого животного, что я когда-либо видела.
— Это твой конь, — сказал папа. — Назови, как хочешь.
Он сел на корточки передо мной. Его глаза были на уровне моих.
— С днём рождения, Доки. Расти сильной. И большой.
Я стояла... и не могла поверить. Мир не вмещал всего, что происходило.
Комната. Конь.
Слова.
Я сделала шаг — и обняла его. Сильно. Как могла. Он обнял меня в ответ, осторожно, но крепко.
Потом поцеловал в щёку.
— Только не вздумай скакать без седла.
— Обещаю, — прошептала я. — А можно я назову его... Кронос?
Он поднял бровь.
— Почему?
— Потому что он кажется древним. И сильным, как время.
Он кивнул.
— Кронос. Подходит. Только не забудь — даже время слушается лишь тех, кто умеет ждать.
Я посмотрела на Кроноса. Он стоял спокойно, будто знал, что теперь — мой.
И тогда я впервые подумала: может, у меня действительно всё будет хорошо.
Потому что у меня был он.
Папа.
И я — его Доки.