Аудиенция.
Евдокия
— Спина прямая. Плечи расправлены. Подбородок не опускать. Не тереби платье. И не забывай, Доки: ты не подающая милостыню. Ты — представляешь Южный Дворец.
Голос мадам Люси был строг, но в нём звучала... гордость? Мне показалось — или она действительно одобрила, как я держу руки?
Я кивнула. В третий раз за утро. Платье на мне было из молочного атласа, вышитое тонким золотом, лёгкое, но всё равно слишком пышное. Волосы — убраны в пучок, пара тонких прядей обрамляла лицо. Щёки горели, сердце стучало. Я знала: сегодня — мой день. Первый.
Карета уже стояла у парадного входа. Белая, с гербом Южного Дворца на дверце. Рядом с ней — он. Папа.
В парадном чёрном мундире, перчатки надеты, шпагу — пристегнули, но не затянули. Он выглядел... не грозно. Просто очень, очень важным. Его взгляд был как сталь, но когда он повернулся ко мне, уголки губ чуть дрогнули.
— Готова? — спросил он.
Я кивнула. Он протянул руку — я вложила свою в его перчатку.
Карета тронулась мягко. Снаружи мелькали флаги, шумели мостовые, где-то вдали играли трубы — столица просыпалась. Мы ехали молча. Я видела своё отражение в стекле — и его. Наши волосы были почти одного цвета. Только у меня — чуть светлее. Но глаза... одинаковые.
— Папа, — сказала я тихо. — А если я забуду слова?
— Не забудешь. Ты готовилась. И ты — моя дочь. Этого достаточно.
Я прижала к груди ладони.
Когда карета въехала во внутренний двор Императорского дворца, я замерла.
Дворец возвышался, как из сказки: колонны, статуи львов, резные окна, охрана в золотых шлемах. Нас встретили церемониймейстеры, провели внутрь. Коридоры были такими широкими, что в них мог поместиться дирижабль.
Я шла рядом с папой. Молча. Ступая, как учили.
В груди билось сердце — быстро, но не от страха. От важности.
Когда распахнулись двери тронного зала, я впервые увидела их.
Император Тошинори Яги — как из портрета. Высокий, светловолосый, с такими же пронзительными глазами, как у папы. Сидел прямо, как будто сам трон был продолжением его спины.
Императрица Инко — в зелёных шелках, руки на коленях, улыбка — почти невидимая, но добрая.
Кронпринц Изуку — молодой, в изумрудном мундире, с мягким выражением лица, но глаза — очень внимательные.
Мы остановились. Я отпустила руку отца и сделала глубокий реверанс. Глубже, чем когда-либо. Всё как учили. Потом выпрямилась и, глядя прямо перед собой, произнесла:
— Да прибудет с Вами свет, и пусть Империя процветает под Вашим взглядом.
В зале наступила тишина. Глубокая. Даже гвардейцы у колонн будто перестали дышать.
— Вот как, — сказал Император. Его голос был тёплым, но в нём чувствовалась тяжесть власти. — Мы ожидали робкой девочки, а видим... нечто иное.
Императрица наклонила голову.
— Кацуки, — обратилась она к отцу, — она... удивительно на тебя похожа.
Кронпринц Изуку оторвался от чего-то в своих записях. Смотрел теперь только на меня.
— Волосы. Глаза. Даже манера держать подбородок. Это не просто случайность.
Я покосилась на отца. Он стоял спокойно, будто ожидал этой реакции.
— Она моя — без сомнений.
Император кивнул. Его глаза встретились с моими.
— Подойди, дитя.
Я шагнула вперёд. Сердце — где-то в горле.
Он встал с трона. Подошёл ко мне. Высокий, как башня. Но улыбка была... настоящей.
— Тебя зовут Евдокия?
— Да, Ваше Величество.
— Хорошее имя. Старинное. В нём есть благородство.
Он кивнул. Потом обернулся к моему отцу.
— Ты решил вырастить её как Бакуго?
— Нет. — Папа посмотрел на меня. — Я решил вырастить её как человека, который сам выберет, кем быть.
Императрица улыбнулась чуть шире.
— Мы будем следить за её успехами. И, признаю, они уже впечатляют.
Кронпринц Изуку приподнял бровь.
— А вы умеете обращаться с мечом, госпожа Евдокия?
Я смутилась.
— Учусь. Каждый день.
— И с магией?
Я покосилась на папу. Он кивнул едва заметно.
— Немного. Но стараюсь.
Император снова сел.
— Нам будет интересно наблюдать за вами. И если вы будете продолжать в том же духе... возможно, однажды, вы станете не только гордостью Южного Дворца, но и всей Империи.
Я кивнула. Низко.
— Я буду стараться, Ваше Величество.
Папа положил руку мне на плечо.
— Она справится. Я отвечаю за это.
— Эрцгерцог, — проговорил Кронпринц, поднявшись. Его голос звучал спокойно, вежливо, но в нём была твёрдость. — Я бы хотел сейчас остаться с ней. Личная аудиенция.
Я сразу почувствовала, как напрягся папа. Его рука всё ещё лежала у меня на плече, и она будто стала тяжелее. В глазах — ничего, только спокойствие.
— В чём причина, Ваше Высочество? — спросил он, ровно.
Кронпринц Изуку шагнул вниз с помоста, опуская руки.
— Любопытство. И долг. Она — теперь официально при вас. Если она Бакуго — значит, ей предстоит быть частью круга, к которому принадлежу и я. Я должен знать, кто она. Сам. Не с рассказов. Не по бумагам.
Император Тошинори кивнул.
— Пусть будет так. Кацуки, если ты не возражаешь.
Папа медленно отнял руку от моего плеча.
— Я подожду за дверью.
Он посмотрел на меня. Прямо. Как будто говорил: не бойся.
Я кивнула.
Когда он вышел, я осталась одна — напротив Кронпринца.
Он подошёл ближе, но не слишком. Остановился в двух шагах. Глаза зелёные, яркие, как лист в весеннем свете. Он был совсем не страшным. Но и не простым.
— Евдокия, — сказал он. — Можно я буду говорить прямо?
— Да, Ваше Высочество, — выговорила я, делая реверанс.
— Не нужно кланяться. Ты уже сделала это, и хорошо. Я здесь не чтобы проверять тебя. Мне... просто интересно.
Я молчала. Он посмотрел на меня, потом шагнул к витражу и стал говорить, глядя в сторону.
— Я знаю Бакуго Кацуки с детства. Он не человек, который... делает что-то наугад. Не заводит детей просто так. Не берёт на себя то, что ему не по силам. Он — один из самых опасных и самых надёжных людей в Империи.
Он повернулся ко мне.
— А потом вдруг — появляется ты. Не с громом. Не с фейерверком. Просто... ты стоишь здесь. Рядом с ним. С таким же взглядом. С такими же глазами. С той же прямой спиной. И я не знаю, кто ты такая.
— Я... — начала я, но остановилась.
Он заметил.
— Тебе не нужно ничего объяснять, — сказал он. — Я не обвиняю. Я... пытаюсь понять. Ты ведь действительно веришь, что ты — его дочь?
Я смотрела в его глаза.
— Я не верю. Я знаю.
Он кивнул, медленно.
— Хорошо. Тогда скажи мне... зачем ты здесь? Зачем ты стараешься? У тебя могла быть жизнь проще. Уехать в провинцию. Учиться у деревенских наставников. Но ты — здесь. Ты кланяешься. Участвуешь в аудиенциях. Зачем?
Я сглотнула.
Ответ сам пришёл.
— Потому что он дал мне имя. И я хочу... быть достойной его.
Он смотрел на меня очень долго. Потом улыбнулся — чуть-чуть.
— Ответ неплохой. Не дипломатичный, но честный.
Он подошёл ближе. Сел на край ступени.
— Я учился быть наследником с трёх лет. Нас с детства учат видеть — что в человеке настоящее, а что притворное. У тебя — всё настоящее. Даже неловкость. Даже смелость.
Я почувствовала, как уши начинают гореть.
— Только одно, — продолжил он. — Если ты правда хочешь быть рядом с ним, рядом с нами... тебе нужно будет стать сильнее. Сдержаннее. И — хитрее.
Я кивнула.
— Я буду стараться.
Он встал. Вернул себе тот же ровный, почти царственный тон.
— Тебе пять лет, да?
— Почти шесть.
— Тогда у тебя есть время. Но не думай, что его много.
Он подошёл к двери.
— Я верну тебя твоему отцу. Ты справилась с этой аудиенцией лучше, чем половина графов.
Я чуть склонилась.
Он открыл дверь. Папа стоял за ней — всё так же спокойно, но я увидела, как он смотрит на Кронпринца. Осторожно.
— Кацуки, — сказал Изуку, — у тебя... интересная дочь.
— Она моя, — ответил папа. — И да. Она — интересная.
⸻
Карета качалась плавно, будто плыла по воздуху, не по камню. Я сидела на мягком сиденье напротив папы, руки сложены на коленях, глаза смотрели в окно, но видели не город. Я думала.
Слова Кронпринца звучали в голове, как звонкий колокольчик:
«Если ты хочешь быть рядом с ним... тебе нужно стать сильнее. Сдержаннее. И — хитрее.»
Сильнее — я старалась каждый день. Сдержаннее — пока не очень получалось, особенно если кто-то трогал мою кашу на завтраке. А вот хитрее...
Я даже не знала, что это значит. Притворяться? Прятать правду? Не говорить всё сразу?
Я не была в этом хороша. Мне проще — честно. Как есть. Как в зале, когда сказала, что буду стараться. Это же правда. Я правда хотела.
Папа сидел спокойно. Рука на колене. Плащ чуть откинут, меч на боку не мешал — он умел носить его так, будто это просто украшение, а не оружие. Он молчал. Думал о чём-то своём. Или, может, обо мне. Я боялась спросить.
Но вдруг он сказал:
— Ты справилась.
Я обернулась.
— Лучше, чем я ожидал.
Он не смотрел на меня. Говорил в окно, как будто просто заметил погоду. Но голос был... не просто спокойный. В нём была гордость. Тихая, сдержанная, но тёплая, как огонь под золой.
— Правда? — спросила я. Голос выдал мою надежду. Я надеялась. Очень.
Он кивнул.
— Реверанс был точен. Формулировки — чёткие. Не растерялась. И выглядела... достойно.
Я почувствовала, как в груди расправилось что-то. Как будто спина выпрямилась сама собой.
Потом я решилась:
— Папа... а кто он? Кронпринц. Мидория Изуку. Кто он был... в молодости?
Он посмотрел на меня. Глаза его стали чуть мягче.
— Он и сейчас ещё молод, — сказал папа. — Младше меня. На два года. Но ты права — он уже не мальчик.
Он откинулся назад.
— В детстве был... слишком вежливым. Всегда пытался делать всё правильно. Все буквы, все формальности. Даже тренировался по расписанию, а не по злости. Меня это раздражало.
Я удивлённо подняла брови.
— Но он оказался... выносливым. Его не сломали. Его никто не смог выкинуть из гонки. И хотя он мягче большинства из нас — в нём есть стержень. Просто он его прячет.
Папа замолчал. Потом добавил:
— Если однажды он станет Императором — Империя не погибнет. Но станет другой. Не жесткой. А хитрой. Мягкой снаружи. Каменной внутри.
Мне стало интересно.
— Он хороший человек?
Папа пожал плечами.
— Он — не дурак. И не трус. Остальное неважно.
Я запомнила это. Потому что он редко говорил такими словами.
Карета мягко качнулась. Мы приближались к Южному Дворцу.
Я посмотрела на него.
— А я могу стать такой... как он?
Он снова взглянул на меня. Долго. Словно видел не платье, не банты, не мои спутанные мысли. А суть. Меня.
— Ты станешь лучше, — сказал он. — Потому что у тебя — есть то, чего нет у него.
— Что?
— Я.
Он повернулся к окну. Но я знала — он улыбался. Чуть-чуть. По-своему.