Вкус силы.
Кацуки
Вечер был тих. Ненормально тих. Никаких бумаг с пометкой "срочно", никаких писем с фронта, ни одного пажа, врывающегося с криком "Ваша Сиятельность, срочное донесение!"
И всё же я сидел в кабинете в полной боевой готовности — будто в любой момент должен прозвучать выстрел.
За окном — сад. В окне — её отражение. Она гуляла с Тайей и Люциусом, босиком по траве, в фартуке с пятнами шоколада. Я видел, как она бежала, раскинув руки. Как останавливалась, смотрела вверх — будто искала там кого-то. И я знал кого.
На столе передо мной — блюдце.
Сервировка, как у настоящего герцога: тонкая фарфоровая тарелочка, тканевая салфетка, даже крохотная вилка.
А на блюдце — тарталетка. Чуть приплюснутая. Крем немного сместился, верхушку украшает крошечная ягода и... кусочек зефира в виде молнии.
Фридрих стоял рядом. Ровный, как штык. Его очки сверкали от отражённого закатного света, рубашка выглажена до жесткости, манжеты идеально застёгнуты.
— Попробуй, — сказал я, чуть пододвигая блюдце к нему.
Он моргнул.
— Ваше Сиятельство, я... я не достоин.
— Попробуй, — повторил я. — Это Доки сделала.
Фридрих открыл рот — и вдруг застыл. Его взгляд потеплел. Потом он медленно достал платок и начал тщательно вытирать... ничего. Щёки были сухими. Но жест был таким искренним, будто он действительно собирался расплакаться.
— Невероятно... — прошептал он. — Маленькая госпожа... сама?
Я кивнул.
Фридрих сел. Взял вилку.
Тарталетка слегка хрустнула под ней — но осталась целой. Он поднёс кусочек ко рту. Медленно пережевал. Потом замер. Глаза прищурились. И вдруг — вздохнул.
— Это... Это вкус детства. Нет. Вкус заботы. Или... чёрт, я не знаю, как это описать! Это же... она.
Я усмехнулся.
А потом снова посмотрел на блюдце. Не на тарелку. На неё.
⸻
Я вспоминал, как она появилась в дверях — в фартуке, с пёстрой лентой на голове и тарелкой в руках. Пахло ванилью, кремом и ещё чем‑то тёплым. Как хлеб, который мать пекла в те редкие дни, когда не кричала.
Она молчала. Просто подошла. Подняла блюдце.
— Это вам, — сказала тихо. — Я сама.
Я взял. Она чуть поклонилась. Потом прикусила губу и быстро вышла.
Без слов. Без гордости. Без «ну, как?»
Только — подала.
А я... я тогда не знал, что делать.
Мои руки привыкли держать мечи, печати, приказы, смерть. А тут — маленькая тарталетка.
⸻
Я не привык к нежности.
Мне её не давали. Не учили с ней обращаться.
Моя мать — женщина из пороха. Её любовь чувствовалась только в том, как она швыряла сапоги и кричала: «Если ты слаб — значит, ты не мой сын!»
А отец...
Нет. Его в этом доме не было.
И теперь — вот она.
Пятилетний огонь с руками, пахнущими сахаром. С глазами, как у меня. С упрямством, которое могло бы свергнуть трон, если бы его направили не туда.
Я не знаю, как быть отцом. Но я знаю, как быть рядом.
И это — начало.
⸻
Фридрих откашлялся.
— Ваше Сиятельство... простите, я слишком эмоционален. Но позвольте мне сказать... Это не просто успех. Это выражение чувств. Это... привязанность, выложенная в тесте.
Я хмыкнул.
— Сладкий манифест?
— Если угодно, да, — кивнул он. — И, прошу прощения, но я отнесу остатки в архив. Это станет частью летописи Южного дворца. Упоминание об этом моменте должно войти в хроники.
— Это тарталетка, Фридрих.
— Императорская тарталетка, — поправил он с пылом.
Я засмеялся впервые за день.
Настоящий смех.
Потом взял свою вилку. И тоже попробовал.
⸻
Вкус был... как её прикосновение, когда она случайно схватила меня за руку. Как её голос, когда она шепчет: «Папа».
Как её глаза, когда в них впервые не страх, а уверенность.
Не идеален. Но тёплый. И живой.
Как она сама.