Тихий огонь.
Кацуки
Я давно слышал, как её дыхание стало ровным. Сперва — медленное листание страниц. Потом — щёлкнули пальцы, будто она поймала закладку. Потом — тишина.
Не шороха. Не движения. Только мягкий изгиб тела в кресле и та особая тяжесть, которая бывает только у спящего ребёнка. Я не обернулся сразу. Просто слушал, как стрелка на часах мерно отсчитывает секунды, и думал, что, может, стоит разбудить. Отправить в комнату. Пусть Тея уложит. Всё по распорядку.
Но я не двинулся.
Наверное, потому что давно не видел, как кто-то засыпает при мне. Не рядом, не в стороне, а внутри моего пространства. Без страха. Без нужды в маске.
И потому что... она — осталась. В моём кабинете. В моём кресле. С книгой о старших родах Империи на коленях. Как будто ей здесь было... место.
Я медленно встал. Обошёл стол. Склонился.
Она спала на правый бок, щека прижата к подлокотнику, руки — словно прижимали книгу к груди. В свету настольной лампы её волосы казались почти белыми, с золотистым отливом, и только ресницы отбрасывали лёгкую тень. Тонкая, хрупкая. Ни брони, ни огня, ни упрямства, которое она обычно прятала за взглядом.
Просто... девочка. Моя дочь. Моя Евдокия.
Я опустился на корточки и тихо сказал:
— Доки. Пойдём. Спать лучше в кровати.
Она не пошевелилась. Только дыхание замедлилось, как будто в ответ. Я выдохнул и аккуратно взял её на руки. Тёплая. Лёгкая. Ничего не весила — и в то же время тянула ко дну, как якорь. Потому что в ней было всё, чего я не умел. Не понимал. Но учился — день за днём.
Шагнул через кабинет. Открыл дверь плечом. Коридоры Южного дворца в это время были пусты, как поле перед бурей. Только факелы потрескивали. И башенные часы били полночь.
Шёл медленно. Как тогда, на второй день после приёма, когда нёс её из башни Лауренца, уставшую после первого круга. Тогда я нёс оружие. Сейчас — сердце.
⸻
Дверь в её покои скрипнула. Комната была полутемна. Свет от очага играл на стенах. Кровать была заправлена, на столике — кувшин воды, а у подушки сидел Люциус, её кот, свернувшись в клубок. Он поднял глаза, фыркнул, но не шелохнулся.
Я опустил её на постель медленно, как кладут самое ценное. Поднял одеяло, накрыл. Она пошевелилась. Губы приоткрылись, как будто что-то собиралась сказать, но — не сказала.
Я уже собирался подняться. Уже отодвинулся. Но тут...
её рука — почти во сне, почти невесомо — ухватила край моего рукава.
Я замер.
— Не уходи, — прошептала она. Глаза не открывала. Только пальцы цепко держались за ткань.
— Я рядом, — ответил я. — Всегда.
— Правда?.. — чуть громче. Почти шёпотом, но с той особой детской тревогой, которая возникает в темноте.
Я сел рядом, прямо на край постели. Положил свою руку поверх её.
— Правда. Даже если ты не видишь. Даже если спишь. Я — рядом. Всегда буду.
Она чуть вздохнула. Рука сжалась. А потом разжалась — будто отпустила страх. И снова заснула.
Я посидел ещё немного. Смотрел, как мерцает пламя в очаге. Как Люциус дёрнул ухом, улёгся ближе. Как Евдокия шевельнулась во сне, едва заметно. И в тот миг, в этой тишине, я понял: я не просто забрал её из приюта. Я впустил её в своё пламя. И если с ней что-то случится — я превращу весь мир в пепел.
Я встал. Тихо. Отошёл к двери.
Перед тем как выйти, задержался в проёме. Ещё раз посмотрел. На неё. На комнату. На мягкое дыхание. На то, что мне теперь дороже любой войны.
И сказал — не ей, а себе:
— Спи спокойно, Доки. Папа здесь.