Рядом с папой.
Евдокия
С момента пробуждения прошло шесть дней. Сначала я даже не поверила, что это реальность — что потолок снова был расписанными кессонами Южного дворца, что рядом дремала Тея, сжав в руках мой гребень, будто щит. Что пульс в висках бился медленно, но ровно. Я жила. И была дома.
Первые два дня я почти не вставала с постели. Доктор приходил каждый вечер, бормотал заклинания, что-то капал на запястья, на лоб. Он говорил, что жар отступил, но тело должно отдохнуть. А Эрцгерцог... он приходил. Не каждый час, но всегда — вечером. Иногда он просто сидел. Иногда перебирал бумаги прямо на краю кровати, хмурясь. Я не разговаривала с ним — мне казалось, что если скажу хоть слово, всё разрушится. А он... был рядом. Этого хватало.
На третий день он сказал:
— Тренировки — позже. Магия — позже. Учёба — позже. Ты восстанавливаешься.
Я не спорила. Хоть внутри и грызло: отдохни, отдохни — а вдруг я разучусь? А вдруг пламя снова спрячется?
Но я слушалась. Я спала. Ела сладкий хлеб с вишней. Слушала, как Тея читает сказки вполголоса. Я даже разрисовала мелом подоконник. Пусть и не рунами.
На шестой день, когда я уже уверенно стояла на ногах, и Тея разрешила мне надеть платье с застёжками, а не ночную рубашку, в комнату вошёл дворецкий.
Он был высокий, сухой, как старый бук, но в голосе его всегда была странная доброта. Его имя я слышала мельком — господин Арвальд, кажется. Он поклонился неглубоко, как делал всегда, но с уважением, которого не забывают даже к детям.
— Маленькая Госпожа, — сказал он мягко, будто мурлыкал, — Эрцгерцог ожидает вас в своём кабинете. Позвольте, я вас проведу.
Я встала. Сердце дрогнуло — не от страха, а от чего-то странного. За шесть дней я его почти не слышала. Не как... папу. А как повелителя дворца. Повелителя моей судьбы.
Мы шли по коридорам, и я шла чуть позади, как учили. На лестнице скрипел каждый шаг. Люди расступались, кто-то кланялся, кто-то просто провожал взглядом. Но никто не улыбался. Никто, кроме Арвальда.
У двери я остановилась. Кабинет Эрцгерцога. Огромная дверь из красного дуба, с резными узорами — огонь, башня, лев. Я знала, что за ней пахнет чернилами, огнём и металлом. Там он решает судьбы. А сегодня — ждёт меня.
Я подняла руку. Постучала. Тихо. Почти неслышно.
— Войдите, — раздалось изнутри. Голос спокойный, привычный. Но всё равно — сердце у меня упало в пятки.
Я толкнула дверь. Зашла. Медленно. Неловко.
Он сидел за столом, в простой чёрной рубашке, без мундиров, без знаков отличия. Волосы собраны. Перо в руке. Бумаги перед ним.
Он поднял голову.
— Эрц... папа... — выдохнула я, запнувшись на первом слове. — Вы меня звали?
И в этот момент он отложил перо. Посмотрел на меня так, будто увидел не просто ребёнка, а что-то важное. Что-то нужное. Часть чего-то, чего не хватало.
Он кивнул.
— Да, Доки. Проходи. Садись. Нам надо поговорить.
Я вошла — сдержанно, с прямой спиной, как учила мадам Люси. Стул стоял рядом с его столом. Я подошла. Села. Сердце стучало.
Он молчал. Несколько секунд — вечных.
— Как ты себя чувствуешь? — наконец спросил он.
— Лучше. Уже не кружится голова. И... каши больше не хочется.
Он хмыкнул.
— Значит, почти здорова. Я рад. И благодарен судьбе, что ты открыла глаза.
Я опустила взгляд. Слова — вроде простые. Но в них — тёплый огонь. Такой, что щёки вспыхнули.
— Я... я стараюсь, папа.
— Знаю, — сказал он, и это было не просто «знаю». Это было «вижу».
— Простите, что...
— Не извиняйся. Ты — не виновата. Я виноват, что не остановил вовремя. Не напомнил тебе, что ты ребёнок, а не солдат. Но теперь всё иначе. Ты будешь отдыхать столько, сколько потребуется. Поняла?
Я кивнула.
Он немного помолчал, потом заговорил снова, уже медленнее:
— Есть ещё кое-что. Ты растёшь. И будешь расти дальше. Очень быстро. Твои силы — не игрушка. Они требуют воли. Разума. Я... хочу, чтобы ты знала: я рядом. Я не брошу тебя. Ни как Эрцгерцог, ни как отец.
Я подняла на него глаза. Впервые — не боясь. А просто. Как дочь.
Он был строгим, усталым, но в его лице было что‑то неуловимо живое — как будто в груди у него билось второе сердце. Для меня.
— Спасибо, — сказала я. — Я не подведу. Обещаю.
Он чуть кивнул.
— Верю.
И вдруг — положил руку мне на плечо. Мягко. Коротко. Но это был жест, от которого мне захотелось остаться в этом кабинете навсегда. Хоть бы просто сидеть рядом.
Я думала, он отпустит меня сразу, как скажет всё, что хотел. Обычно взрослые так и делают — говорят, что надо, и потом сразу разворачиваются к своим бумажкам, делам, задачам. А дети уходят. Потому что «всё сказано». Потому что «разговор окончен».
Но он вдруг сказал:
— Если хочешь, можешь остаться. Посиди тут. Возьми что‑нибудь почитать, вон в том шкафу. Только тихо. Я буду работать.
Я не сразу поняла, что он говорит это мне.
— Можно? — спросила я, слишком удивлённо, чем хотела.
Он кивнул. Уже снова с бумагами. Как будто это — обычное дело. Как будто я всегда сидела тут, на этом кресле у окна, с книгой, а он — за своим столом, в полутьме с чернилами.
Я подошла к книжному шкафу. Дверца чуть заедала, но я справилась. На нижней полке лежала книга в мягком кожаном переплёте — тёмно-синяя, с золотыми буквами. Я не успела прочитать название, просто взяла её. Она пахла старыми чернилами и чем‑то теплым, как шаль бабушки, которой у меня никогда не было.
Я села в кресло, подогнула под себя ноги. Спинка была высокой, подлокотники — деревянные, но не резкие. Удивительно удобное кресло для такой холодной комнаты. Я открыла книгу. Там были не сказки, но и не уставы. Там были истории — короткие, как тени на закате. О королеве, которая отреклась от трона, чтобы стать лекарем. О мальчике, чья магия заключалась в том, чтобы слышать ветер. О генерале, который не носил меча, но мог остановить бой одним словом.
Я читала. Медленно. По слогам. Пальцем подчеркивала строчки.
Но всё равно время от времени поглядывала на него.
Он сидел за огромным столом, покрытым бумагами. Его правая рука скользила по пергаменту быстро, с нажимом. Иногда он хмурился, иногда поднимал голову и смотрел куда‑то в стену. Алые глаза, будто вспыхивали, когда он задумывался. Волосы, чуть растрёпанные, были почти как у меня — только у него они были грубее. Плотнее. Жёстче, как огонь в кузне, а мои — будто мягкий закат.
Я смотрела. Потом... опустила взгляд на свои руки.
Пальцы. Запястья. Кожа. Волосы.
Я взяла одну прядь — тонкую, выбившуюся, и поднесла к глазам. Золотисто‑песочная. Почти белая. В свете лампы она казалась живой. Как нитка света.
Такие же, как у него.
Я провела пальцем по щеке. Не горячо. Но внутри — тревожно.
Потом медленно, очень медленно, сказала:
— Папа?
Он не сразу отреагировал. Закончил фразу. Дописал строку. Только потом поднял глаза:
— М?
Я поджала губы. Собралась. И всё же спросила:
— Почему... почему у меня такой же цвет волос и глаз? Хотя... я вам не родной человек.
Тишина.
Я не отводила взгляда. Хоть и хотелось спрятаться под подлокотник кресла. Хоть и колотилось внутри: «глупый вопрос, глупый, не спрашивай, молчи». Но я не могла не спросить. Это было слишком... странно.
Он отложил перо. Не резко. Плавно. Посмотрел на меня.
— Я задавал себе этот вопрос тоже, — сказал он. — В день, когда впервые увидел тебя.
Он встал. Медленно подошёл. Присел на корточки у кресла, как тогда, на балконе. Лицо его было спокойным. Но не безразличным.
— Ты не моя по крови. Это правда, — сказал он. — Но в тебе есть что‑то, что принадлежит роду Бакуго. Не в волосах. Не в глазах. А в... силе.
Я молчала. Он продолжал:
— Иногда судьба играет в странные игры. Иногда рождается кто‑то, похожий на нас, но не от нас. И это не ошибка. Это — знак.
Я посмотрела на него. Он был так близко. Его алые глаза — не зеркала. Глубже. В них не отражалась я — в них было место мне.
— Но ведь... так не бывает, — прошептала я. — Это слишком...
— Слишком совпало? — усмехнулся он. — Возможно. А может — и не случайно. У Империи длинные корни. Старые связи. Старые магии. Я узнаю правду. Но... пока этого не произошло — знай одно.
Он взял мою руку. Пальцы были грубые, шершавые. Но держали мягко.
— Не важно, кто дал тебе имя при рождении. Важно, кто дал тебе дом. Я дал. И это делает тебя моей. Не потому, что ты на меня похожа. А потому, что я этого хочу.
Я кивнула. Медленно. А потом — улыбнулась. Неполной улыбкой. Но настоящей.
Он встал.
— А теперь... продолжай читать. Пока не стемнеет. Потом — отдых. И только завтра снова тренировки. Не раньше. Поняла?
— Да, папа, — сказала я.
И в этом «папа» не было ни робости, ни попытки угадать — только выбор. Тихий. Осознанный. Мой.
Я не заметила, как закрылись глаза.
Книга была открыта у меня на коленях, одна ладонь всё ещё держала страницу, вторая — чуть свисала с подлокотника. В кабинете было тепло. Лампа над столом мерцала мягко, ровно, будто подстраивалась под ритм дыхания. Он всё ещё писал — слышно было, как скребёт перо по бумаге. Я пыталась читать, но буквы расплывались. Глаза тяжелели.
«Папа рядом...» — пронеслось в голове, будто заверение. И в этой тени его присутствия я позволила себе... уснуть.
⸻
Когда я снова почувствовала мир, он был не весь — только звуки. Тихие. Сдержанные. Мужские.
— ...она заснула прямо здесь, — сказал папа. Я узнала его голос сразу, даже сквозь сон. Низкий, немного усталый, но спокойный.
— Ваше Сиятельство, — прошептал кто-то другой. Это был господин Фридрих. Его голос всегда звучал так, будто он извиняется за дыхание. — Простите, если позволю себе... вольность, но... не многовато ли вы на неё возлагаете?
Долгая пауза. Папа, наверное, откинулся на спинку стула. Я слышала, как заскрипел его кожаный ремень, когда он двигался.
— Она хочет учиться, — ответил он. — Я даю ей то, что просит. Не больше.
— Но ведь... ей пять лет.
— Я знаю.
— Пять, милорд. В этом возрасте другие дети даже не держат меч, не знают руны. А она уже...
— ...сожгла половину мишени, подняла вес больше своего, и дважды сбила Лоэна с позиции, — досказал он за него. Голос был... не гордый, но твёрдый. — Она не просто хочет — она может.
Снова тишина. Мне казалось, даже воздух в кабинете стал гуще. Я не смела дышать.
— Всё же... — начал Фридрих тихо. — Иногда я смотрю на неё и думаю: как можно быть такой похожей на вас... без капли вашей крови?
Ответ не прозвучал сразу. Я представила, как он смотрит в окно. Как щурится от полумрака.
— Иногда я тоже об этом думаю, — наконец сказал папа. — Но потом вижу, как она держит клинок, как стискивает зубы, когда падает, как не просит пощады... И понимаю — кровь тут ни при чём. Это дух. Похожий. Родной. И я не позволю никому говорить, что она не Бакуго.
Где-то внутри у меня защемило. Тепло. Сильно. Страшно и радостно сразу. Слова не были сказаны мне, но я их услышала. И они врезались в самое глубокое.
— Всё же, — медленно проговорил Фридрих, — прошу вас... не забывайте, что, несмотря на всё это, она всё ещё маленькая девочка.
Ответ был короче. Жёстче.
— Я помню. Я помню об этом каждую ночь. Особенно теперь.
Фридрих не ответил. Только шаги. Осторожные, мягкие.
Я чуть-чуть приоткрыла глаза. Совсем чуть — чтобы не заметили. Папа сидел за столом, подбородок опёрт на руку, взгляд его был направлен в мою сторону. Он смотрел — не как командир. Не как судья. Как человек, который держит огонь в ладони — и не знает, как его согреть, чтобы не обжечь.
— Папа... — прошептала я, не зная, слышит ли он.
Но кажется, услышал. Потому что не отрывая взгляда, тихо сказал:
— Спи, Доки. Я рядом.