Под глазами Эрцгерцога.
Кацуки
Утро пахло мокрым камнем и потом. Южный дворец ещё не проснулся: факелы в коридорах чадили лениво, стражники зевали в воротах. Но на тренировочном дворе я был уже давно. Под ногами скользкий гранит, на плечах — простая рубашка, на поясе — деревянный меч.
Дворец мог спать. Империя могла дышать как угодно. Но тело не ждёт.
Выносливость — это не дар. Это не магия. Её не дают. Её выковывают.
Она пришла вовремя. В короткой тунике, с перевязанными предплечьями и тенью под глазами.
Сонная, но собранная. Я не говорил «доброе утро». Это не столовая. Это плац.
— С чего начнём? — спросила она. Голос уверенный, но ноги ещё ватные.
— Бег. Семь кругов. По внешнему периметру.
Она побледнела. Это почти миля.
— Темп? — спросила.
— Без остановки. Темп — дышишь, значит бежишь. Не дышишь — ползёшь. Но семь.
Она кивнула. И побежала. Я следил за ней из тени колонн. Первые два круга — слишком быстро. Глупо. Устала на третьем. На четвёртом дыхание сбилось, плечи зажались, руки болтались. На пятом споткнулась. Я уже шёл навстречу.
— Ты зачем сюда пришла? — спросил я, когда она осталась стоять, опершись о колено.
— Чтобы... — она отдышалась. — Чтобы стать сильнее.
— Тогда встань. И добеги. Даже если руки не слушаются — ноги должны. Даже если глаза плывут — зубы держат. Никто не держит клинок, если не может держать себя.
Она добежала. Медленно. Залитая потом. Ноги в грязи. Но не упала.
— Дальше, — сказал я. — Отжимания. Пятьдесят. Подряд.
— Сколько?
— Не спрашивай. Делай.
Она упала на камень. Начала. Первые двадцать — ладно. Потом — тело дрожит. На тридцатом — локти сдают. На сороковом — уже не руки, а нити. Я стоял рядом, молча. Ни «молодец», ни «ещё чуть-чуть». Только:
— Четыре. Три. Два. Один. Встать.
Она встала. Лицо покраснело. Рубашка прилипла к спине.
— Подтягивания. — Я указал на перекладину. — Пятнадцать. Без раскачки.
Она полезла. Руки скользили. Второе — с рывком. Третье — скрежет зубов. На седьмом зависла. Я молчал. Она глянула вниз.
— Я... не смогу.
— Сможешь. Иначе зачем я тебя учу? Ты — не цветок. Ты — огонь. А он не стонет. Он горит.
Восемь. Девять. Десять. Одиннадцать — с криком.
Пятнадцать — с рывком, почти вслепую.
Когда спрыгнула — ноги подвели. Я подхватил. Поставил.
— Теперь стойка. Меч — в обе руки. Пятки на ширину плеч. Поясница прямая. Локти чуть согнуты. И так — двадцать минут.
— Без движения?
— Без. Иначе зачем учиться стоять перед бурей?
Она встала.
Ветер прошёлся по двору, пыль поднялась. Она стояла. Пот капал со лба. Руки дрожали. Меч был тяжёлый. В десять лет любая палка — как железо.
Я сел у края. Смотрел. Время шло.
Каждые три минуты — корректировка: плечо опало, локоть ушёл, поясницу прогнуло. Я не кричал. Только указывал.
Когда время вышло — она почти рухнула. Но не бросила меч.
— Всё? — спросила она, сев на камень.
Я присел рядом.
— Нет. Завтра — на пять минут дольше. Потом — с грузом на плечах. Выносливость — это твой фундамент. Без неё ты просто пыль с огнём. А мне не нужна пыль. Мне нужна сила.
Она кивнула. Не улыбается. Не жалуется. Только кивает.
И я думаю: если она выстоит три недели — из неё будет вторая Южная Сталь. Если — нет, я отправлю её обратно в книги. Но пока... она держится. И это — лучшее, что может делать человек, когда тяжело.
Я стоял у окна третьего этажа, за спиной скрипела чернильная работа — стол, заваленный донесениями, картами, учебными расписаниями, и всё это я проигнорировал ради одного: на нижнем плацу Доки махала деревянным мечом, а рядом шагал Лоэн. Он поправлял стойку, демонстрировал удары. Девочка кивала, повторяла. Лицо её было сосредоточенным, губы сжаты.
Слишком упрямая для своих лет. Слишком упорная. Даже по меркам Южной Стали.
Из-за плеча послышался голос, неуверенный, но аккуратный:
— Ваше Сиятельство, — начал молодой, свежевыбритый, не по годам пунктуальный секретарь, по имени Фридрих Эльзенштайн, — позвольте... разве это не жестоко? Я имею в виду... Вы обучаете мечу, бегу, магии... и всё это — четырёхлетней девочке. Она ведь...
Он замолчал, когда я обернулся. Даже не строго — просто посмотрел. Фридрих сглотнул и поправил очки, как будто они виноваты.
— Ей пять, — отрезал я. — И не я это выбрал. Она — выбрала.
Он чуть растерялся. Я вернулся к окну. Доки как раз оступилась — слишком сильно вес перенесла на переднюю ногу. Лоэн тут же остановил её, присел, поправил стойку. Она слушала. Не хныкала. Не ерепенилась. Училась.
— Мир жесток, Фридрих, — продолжил я. — Он не спрашивает, сколько тебе лет, когда на горизонте поднимается знамя врага. Он не интересуется, кто ты, когда огонь вырывается из рук. Он давит. И если ты не умеешь держаться — раздавит.
Секретарь что-то записал, потом поднял голову:
— Но ведь она... всё ещё ребёнок.
— Вот именно, — сказал я. — Пока. А значит, у нас есть время. Сделать из неё не жертву, а силу.
Молча. Снова тишина. Только звон дерева о дерево, глухие шаги на камне внизу.
— Фридрих, — сказал я, — если она выстоит это лето, следующей весной я поведу её в северные округа. Пусть узнает, за что стоит драться. А если нет — вернётся к книгам. Я ничего ей не навязываю. Я просто даю выбор.
Фридрих кивнул, быстро, чётко.
— Тогда... с вашего позволения, я передам магистру Краусу, что расписание тренировок остаётся прежним?
— Передай. И скажи Тайе, чтобы увеличила рацион на один мясной приём. После бегов она ест, как дракон.
Фридрих чуть улыбнулся.
— Есть, Ваше Сиятельство.
Он ушёл, и я снова остался у окна.
На дворе Доки поднялась после падения. Смахнула грязь с подбородка. Встала. Подняла меч.
Я усмехнулся. Тихо. Про себя.
Не благодари меня. Докажи.