Болят мышцы, а сердце горит.
Евдокия
Я лежала на животе, уткнувшись лбом в подушку. Всё тело ломило. Ноги будто наполнили свинцом, руки дрожали, даже пальцы не хотели сгибаться. Кожа внизу спины саднила от падений. Плечи болели так, словно я на них несла дворец. И всё же... внутри — что-то светилось. Не боль. Не гордость. Просто... огонь.
— Ох, бедняжка ты моя, — Тайя села рядом на край кровати, вздохнула и легко коснулась моей затылочной косички. — И кто же это у нас такая упрямая, а? Кто это в пять лет воюет с мечами, как будущий маршал?
Я только фыркнула в подушку. Это был не смех и не обида — просто звук, потому что говорить сил не было. Тайя — как всегда, добрая, шустрая, с быстрыми руками, мягким голосом и чуть хриплой ноткой, как у старшей сестры, которой по возрасту всего-то лет двадцать, но внутри — будто целый вагон забот и чайников.
— Всё болит? — спросила она и уже знала ответ, потому что потянула плед повыше и, как обычно, тёплой ладонью погладила меня по спине. — Я ж говорила. Эрцгерцог у нас человек суровый. Если уж тренировать — так будто завтра война.
— Он... не суровый, — пробормотала я, не поднимая головы. — Он... просто по-другому любит.
Тайя чуть приподняла брови, но не перебила. Я продолжила:
— Когда он говорит «ещё раз» — это значит «я верю, что у тебя получится». А когда он смотрит — это как будто проверяет, не треснула ли. Как... кузнец.
Она улыбнулась.
— Сравнила, конечно. Тебя бы на урок по поэзии.
Я перевернулась на спину. Морщась, но всё-таки. Смотрела в потолок.
— Знаешь, Тайя... когда я была в приюте, даже когда не били — не трогали. Понимаешь? Не трогать — это хуже. Я могла стоять в углу и никто бы не заметил. А тут... всё болит. Но я знаю, что я здесь. Что я — есть.
Тайя замерла. Потом тихо сказала:
— Ты не просто есть. Ты — Евдокия Бакуго. Это знаешь, как звучит? Как имя в легенде. Вот увидишь. Придёт день, и его будут учить в академиях.
Я посмотрела на неё.
— Сначала надо научиться держать меч, не роняя.
— Ну, с этим я помочь не могу, — вздохнула Тайя, — но ноги растереть — это пожалуйста. Терпи.
Она полезла за склянкой с лавандовым маслом, а я снова уткнулась в подушку, уже не от боли — от тепла, от этой странной, тягучей усталости, в которой было больше радости, чем в празднике. Мои руки дрожали, но в них было что-то. Мои мышцы ныли, но они слушались. Я была не слабой. Я была уставшей — и это было новым. Это значило, что я тренировалась. Что я двигалась. Что я жила.
И где-то под этим всем — пульсировал огонь. Маленький, упрямый. Мой.