Первый удар.
Кацуки
Иногда мне казалось, что она слишком маленькая для этого мира. Для этого дворца. Для этих стен, где даже воздух дышит политикой, долгом и кровью. Но она не пряталась. Не скулила. Не цеплялась за подол Тайи, не лезла с бесконечными вопросами, как это делают дети. Она двигалась молча — будто уже знала, что каждое её слово должно быть выверено. Словно инстинкт самосохранения у неё был не детским — взрослым.
Я часто замечал её из окна.
С утра — на занятиях. Сидит прямо, хоть и видно, как спина устаёт. Кивает, как положено, но глазами впитывает каждое слово. Потом — прогулки в саду, под присмотром Тайи. Или сидит с книгой у фонтана, поджав под себя ноги. Или перебирает учебные таблички, чуть прищурившись, будто хочет не прочесть, а понять их до кости.
— Надо зайти, — думал я не раз. — Сегодня. Надо.
Но «сегодня» всегда приносило бумаги, послов, советы, финансовые доклады, очередную переписку с Вассальским Советом. Один из новых герцогов не поделил реку с магами из Синних Лесов. Артефакт на восточной границе дал сбой. Один из моих старших рыцарей ушёл в отставку. Тайно. Вчера.
И всё же я помнил: она ждёт. Не как капризная дочь — нет. Как будто знает, что я приду, когда смогу.
И вот — она пришла сама.
Постучалась. Осторожно. Я уже знал, что это она — только она стучала с лёгкой задержкой между ударами. Вошла. Робко. Но не испуганно.
— Доки, — сказал я. — Что-то случилось?
Она помялась. Пальцы сцеплены. Щёки вспыхнули. Не смотрела прямо — лишь скользила взглядом по полкам, по окну, по ковру. Потом — робко:
— Мм... Вы редко со мной время проводите... я...
Я откинулся в кресле. Не потому что это было грубо. Потому что я чувствовал — она подбирает слова. Я позвал ближе. Указал на стул рядом.
— Садись. Рассказывай. Что стряслось?
— Сегодня на занятии... преподаватель говорил, что у юных леди всегда есть эскорт. Служанки. И... рыцарь. А я...
Она сглотнула.
— Я сегодня в саду встретила Лоэна Редвальда. Он был очень... добрым. И сильным. И... если можно... я хотела бы, чтобы он был моим рыцарем.
Я смотрел на неё. На щёки, залитые краской, на глаза — не детские. Ни капли кокетства. Только сдержанная просьба. Не требование — прошение. И вдруг понял: она уже считает себя частью этого дома. Уже просит не как гость, не как сирота — как наследница.
— Хорошо, — ответил я после короткой паузы. — Я поговорю с ним.
⸻
Лоэн стоял у внутреннего колодца, проверяя заточку меча. Он всегда был прям, надёжен, не болтал, не льстил. Рыцарь старой закалки, редкой уже — верный, но не заискивающий.
— Она выбрала тебя, — сказал я, подходя.
— Я польщён, милорд. Но... почему я?
— Потому что ты не стал заговаривать с ней первым. Ты просто был. А дети лучше видят, кто настоящ, а кто — играет.
Он кивнул. Потом — на одно колено.
— Тогда я клянусь: до конца дней — защищать, учить, сопровождать. До тех пор, пока она не станет такой, какой ей быть суждено.
Я молча смотрел на него. Потом протянул меч — его собственный. Он взял его, как символ. Всё было решено.
⸻
Позже, стоя у окна, я увидел, как они идут по саду. Она — в светлом платье, с выпрямленной спиной, стараясь идти как взрослая. Он — чуть сзади, след в след. Ровный, как тень.
Я видел, как она говорила, взмахивала рукой — слишком эмоционально, как ребёнок. Потом смущённо убрала локоть, вспомнив урок. Лоэн — что-то ответил, кивнул. Она снова засмеялась.
И я подумал — вот оно. Начало. Она уже не просто спасённая. Она растёт.
⸻
Когда она пришла ночью с кинжалом в руке и взглянула в глаза — я уже не удивился. Только тяжело выдохнул.
— Я хочу научиться сражаться с мечом, — сказала она.
И я увидел не девочку. А огонь. Нестабильный, но настоящий. Не игра. Не каприз. Решение.
— Ладно. Я сам буду тебя учить, — сказал я.
Потому что это моя кровь. И мой выбор.
Потому что она — уже не просто ребёнок из детского дома.
Потому что я — не просто эрцгерцог.
Я — её отец.
Рассвет. Южный дворец ещё спал, едва трепетал огнями в башнях, пока я стоял на тренировочном дворе в бронежилетке поверх рубашки и с деревянным мечом в руке. Каменная площадка была мокрой от ночного дождя, и каждый шаг отдавался глухим эхом, будто сама земля прислушивалась. Я слышал, как Тайя ворчала где-то на заднем дворе: мол, слишком рано, слишком холодно, барышням не место на камне до завтрака.
Но Доки пришла. В коротком кафтане, с перетянутыми шнуром брюками и деревянным мечом в руках, который был ей почти до бедра.
Она ничего не сказала — только встала, как я показал. Левая нога чуть вперёд. Руки крепко.
— Ты уверена? — спросил я. — Упадёшь. Ударишься. Не заплачешь — будет хуже. Сдержишь — будет больнее.
— Я уверена, — ответила она. Голос не дрогнул. Упрямый, сухой.
Я подошёл ближе. Проверил хват. Подвинул плечо.
— Стоишь как щепка. Ты не на балу. Ты на войне. Стань тяжелее. Приземлись. Опусти плечи. Смотри в грудь противнику — не в глаза. Глаза врут. Грудь — нет.
Она кивнула. Я отошёл на шаг.
— А теперь — нападай.
Она сделала шаг вперёд. Меч пошёл по дуге, как я показывал. Я отбил легко, провёл её клинок мимо себя, зацепил локтем. Она покачнулась, но удержалась. Попыталась второй раз — снова промах.
— Быстрее, — сказал я. — Ты не на уроке танцев. Меч — это не фантик, а продолжение руки. Он режет. Он ломает. Он живой.
Третий удар — уже злее. Я снова отбил, но она ухватилась за движение, почти удержала равновесие. Почти. Камень под ногами скользнул — и она упала. Прямо на бок. Глухо.
Я подошёл.
— Встань. Быстро.
Она встала. Сквозь стиснутые зубы. Не взвизгнула. Не застонала.
Я смотрел ей в лицо. Не дрожит. Не отводит взгляда.
— Хорошо, — сказал я. И это было первое "хорошо", которое она от меня услышала.
⸻
Мы тренировались ещё полчаса. Движения. Контроль. Блоки. Я видел, как она устаёт, как ноги подгибаются. Но она не сдавалась.
— Ещё, — говорил я.
И она повторяла.
А потом — случилось то, чего я ждал. Она сорвалась. Резко, злой удар — слишком злой. Слишком широкий. Я отбил меч — и её, вместе с ним. Но в тот момент, когда она снова падала — из её ладони сорвался искорчённый сгусток огня. Небольшой. Но реальный. Он ударил в камень рядом с моей ногой, оставив на нём пятно гари.
Мы оба замерли.
Я подошёл. Она смотрела на свою ладонь в полном шоке.
— Это... я не хотела... — начала она.
— Тихо, — сказал я. — Ещё раз.
— Но...
— Ещё раз, Евдокия. Сейчас.
Она подняла руку. Закрыла глаза. Вдохнула.
На ладони вспыхнул маленький, дрожащий язычок пламени. Он мерцал — неровно, срывался. Но был. Она открыла глаза. Смотрела на него — и не дышала. Потом — пламя погасло.
— Это... впервые, — прошептала она. — Я никогда не могла...
— Потому что не пробовала под страхом. А теперь попробовала под гневом.
Она подняла на меня взгляд.
— И что это значит?
— Значит, ты не просто девочка с алыми глазами. Значит, ты — огонь.
Я развернулся.
— Завтра — снова в это же время. Пока ты не научишься держать клинок и не будешь жечь по воле, а не по случаю, — я сам буду тебя тренировать.
Я уже уходил, но услышал её сзади:
— Спасибо, Кацуки.
Я остановился. Не обернулся.
— Не благодари. Докажи.
И пошёл прочь. Потому что в этот день она впервые не упала — она встала сама. И впервые — зажглась.