Как это - быть любимой?
Евдокия
Утро было тихим, тёплым. Солнце едва касалось края занавески, и по полу скользили золотые полосы, как следы солнечных когтей. Я уже умылась, надела новое платье — голубое, с вышивкой по вороту и тугими рукавами — и села на стул у трюмо.
Тея стояла сзади и аккуратно расчёсывала мне волосы. Щётка была деревянной, с настоящей щетиной, гладкой и тяжёлой. Она водила ей неторопливо, почти как будто колыбель качала. Ни одного дёрганья. Ни грубого слова. Только покашливала иногда, прядь за прядью укладывая в две тугие косы, потом переплетала их над затылком.
Она всегда что-то напевала, еле слышно — какую-то старинную деревенскую песню. Слова я не понимала, но голос... он был такой, что внутри будто всё утихало.
— Тея... — сказала я тихо, глядя в зеркало.
Она кивнула, но не остановилась.
— Можно спросить?
— Конечно, госпожа, — улыбнулась она чуть-чуть, наклоняя голову набок, подбирая невидимку из коробочки с лентами.
— Как... это? Быть любимой?
Щётка в руке Теи замерла на миг. А потом — снова пошла по прядям, чуть медленнее. Она не сразу ответила.
— По-разному, — сказала она. — Иногда — как костёр зимой. Тебе тепло, и ты знаешь, что можешь уснуть. Иногда — как ветер в лицо, от которого ты смеёшься. А иногда — просто... тихо.
Я смотрела в своё отражение. Алые глаза. Ровная спина. Узкие плечи. Ничего особенно красивого, как мне казалось.
— А ты... тебя любили? — спросила я.
Тея тихо усмехнулась, будто не грустно, а как будто вспомнила что-то далёкое.
— Мама — да. Сильно. Даже слишком. А потом умерла, когда мне было двенадцать. Отец — не особо. Он пил, больше с лошадьми разговаривал, чем со мной. А потом... я попала сюда.
— И?
— А потом тебя нашёл Эрцгерцог.
— Но меня никто не любил, — сказала я. — Ни в Святой Эстель, ни раньше. Меня боялись. Избегали. Никто не хотел сидеть со мной за столом. Я же не понимаю, почему он выбрал меня. Я маленькая. Странная. У меня глаза — как у чудовища.
Тея поставила щётку на трюмо и аккуратно обхватила мои плечи сзади. Не крепко, но так, будто я — не сосуд, а человек.
— А может, он увидел в тебе не чудовище. А себя.
Я молчала. Потому что сказать было нечего.
— Знаешь, как я поняла, что меня здесь любят? — продолжила она, уже тише. — Когда ты впервые назвала меня по имени. Не "девушка". Не "служанка". А просто — Тея.
Я не заметила, как в глазах защипало.
Просто кивнула.
И сказала:
— Спасибо, Тея.
— Всегда, госпожа.
Завтрак был коротким, но вкусным: овсяная каша с изюмом и сливками, от которой пахло ванилью и жареным маслом, ломтик душистого хлеба с абрикосовым джемом, и кружка горячего какао — в серебристой чаше, на краю которой плавился маленький зефир. Бакуго, как обычно, ел молча. Только в конце бросил через стол:
— После завтрака — на занятия. Арифметика и Императорский. Учи. Не как в приюте — наспех и абы как. В Южном Дворе не прощают глупость.
Я кивнула. Глотать какао вдруг стало труднее.
— Если будут проблемы, — добавил он, вставая и поправляя полы своего красного камзола, — обращайся ко мне. Не стесняйся.
Я кивнула снова, и он ушёл.
⸻
Первый урок был в длинной галерее у окна, где солнечные лучи освещали пол в форме шахматной доски. Учитель арифметики — высокий, худощавый господин по имени Марсель — носил очки на цепочке, говорил тихо, но угрожающе, и держал линейку как меч.
Передо мной стояла доска. На ней — мелом выведенные цифры:
17 + 26 = ?
92 − 58 = ?
8 × 7 = ?
Я знала, как складывать, как вычитать. Но здесь всё было другим.
— Не пальцами считай, госпожа, — говорил Марсель, не повышая голоса. — Ты не на рынке.
Он не был злым. Он был... строгим. Очень строгим. И когда я правильно сказала, что 92 минус 58 — это 34, он даже кивнул.
— Быстрее. Голова должна считать прежде тела.
⸻
Следом пришёл преподаватель Императорского языка.
Это был совсем другой человек — пожилой, с густыми седыми волосами, и одеждой, в которой я увидела больше золотой вышивки, чем во всём детском доме. Звали его господин Алвий. Он поклонился мне. Настоящий поклон, как будто я уже была... важной.
Императорский язык был странным. Не таким, как на улицах. Не "суп" — а суппе. Не "девочка" — а инфантина. Даже слова "прощение" и "благодарю" звучали по-другому.
Он показал мне на табличке:
Domina gratia. — "Благодарю вас, госпожа."
Rex ignosce. — "Прости меня, владыка."
Quae est veritas? — "Что есть истина?"
Я старательно повторяла. Алвий не кричал. Он поправлял мягко, улыбаясь.
— У тебя чистый слух, дитя. Хороший выговор. А это редкость. Даже среди тех, кто рождается при дворе.
Когда я сбилась на "gratiam" вместо "gratia", он только покачал головой:
— Это язык короны. Он требует точности. Но ты — схватываешь быстро.
После часа занятий у меня уже кружилась голова. Слова были как птицы: сложные, перелетали с языка на язык. Но мне нравилось.
⸻
Когда уроки закончились, я подошла к двери, оглянулась и спросила:
— Господин Алвий... а зачем мне это? Я ведь... не настоящая.
Он посмотрел на меня и ответил медленно, будто выбирая каждую гравюру в словах:
— Язык Империи не для крови. Он для духа. Кем ты была — не важно. Кем ты станешь — решает каждый день. Особенно ты.
Я молча поклонилась.
Вышла в коридор.
И шаг за шагом, повторяя про себя Domina gratia... Quae est veritas..., пошла обратно в покои.
После уроков и короткого обеда — запечённая куриная грудка с лепёшкой, немного зелени и медовая дыня — я попросила Тею отпустить меня в сад. Та сначала нахмурилась, будто хотела возразить, но потом кивнула:
— Только не бегай. И не теряйся.
В саду было... по-другому. Не как в приюте, где клумбы были ободранные, а кусты — как обрубки. Тут — зелень подстрижена, дорожки выложены плиткой, скульптуры на постаментах смотрят мраморными глазами, будто следят за тобой, но не осуждают.
Я шла медленно, держась ближе к живой изгороди. Солнце было высоко, и свет бился в лепестках белых роз, как в зеркалах. Сначала я просто наслаждалась тишиной. Никто не дёргал за рукав. Никто не смеялся у меня за спиной. Никто не шептал "ведьма" и не показывал пальцем.
И вдруг — голос. Молодой, бодрый, с лёгкой хрипотцой:
— О, юная госпожа, а вы кто такая будете?
Я вздрогнула. За одним из кустов, в тени виноградной арки, стоял юноша. В светлой тунике с гербом Южного Двора на груди, на боку — меч в ножнах, волосы светлые, короткие, взъерошенные. Он, видимо, отдыхал между дежурствами.
— Я... — начала я, не зная, как говорить, когда к тебе обращаются как к... взрослой. — Евдокия.
Он выпрямился, прижал кулак к груди — явно театрально, но с каким-то уважением:
— Рыцарь второй степени Лоэн Редвальд, к вашим услугам, госпожа Евдокия.
Я чуть поклонилась, как учила мадам Люси. Он усмехнулся:
— Впечатляюще. Учитывая, что вы тут всего сколько? Три дня?
— Четыре, — уточнила я.
— Молниеносная адаптация. Южный Двор счастлив, что у нас растёт такая... наследница?
Он прищурился, как будто не знал, как меня правильно назвать. Я отвела взгляд.
— Я... я не знаю, кто я.
— Бывает, — сказал он, уже мягче. — Главное, не забывать, кем хочешь стать.
Прежде чем я успела что-то сказать, с другой стороны сада раздался знакомый, громкий и раскатистый голос:
— Доки? Это ты?
Я обернулась — и увидела их.
Герцог Каминари Денки в ярко-жёлтом камзоле и с улыбкой до ушей шагал по дорожке, а рядом с ним — Герцог Киришима Эйджиро, с тёмно-красным плащом, волосами, собранными в узел, и широкими плечами, от которых, казалось, даже деревья отступают.
Я застыла. Сердце заколотилось. Впервые вижу их не в карете, не в тени... а во всей этой... важности.
— Ну надо же, — сказал Каминари, подходя ближе и чуть склонившись. — А я слышал, по саду гуляет маленькая ведьма, сводящая рыцарей с ума. Лоэн, всё в порядке? Жив?
Юный рыцарь отступил в сторону и поклонился:
— Более чем, милорд. Госпожа Евдокия весьма... проницательна.
Киршима усмехнулся, глаза у него были добрые, совсем не грозные:
— Доки, а ты растёшь быстро. Честное слово. Идёшь, как будущая графиня.
— А может и герцогиня, — добавил Каминари, подмигнув. — Кто знает.
Я не знала, что ответить. Просто поклонилась, как учила Люси, и прошептала:
— Рада вас видеть, милорды.
— Вот это подход, — засмеялся Киришима. — А ты молодец. Бакуго, правда, вчера сказал, что у тебя характер не из простых. И не ошибся. Он-то у нас сердцем горяч, но с виду камень. А ты — огонёк. Ваша встреча, видно, судьбой написана.
Я подняла глаза. Каминари смотрел чуть серьёзнее, чем раньше:
— Правда, девочка. Ты у него теперь единственная семья. А он — у тебя. Так что если будет тяжело... не бойся просить помощи. Мы не хуже отцов, хотя иногда ведём себя как дети. Особенно он.
Он кивнул в сторону Киришимы, тот рассмеялся.
— Ладно, не будем отвлекать тебя. — Каминари ещё раз коснулся пальцами пера на шляпе. — Если захочешь — найди нас в Южной Гвардии. Мы там чаще, чем при столе.
И оба ушли, оставив за собой только запах кожаных ремней, оружейной смазки и утреннего вина.
Я осталась стоять у клумбы, и впервые за долгое время... улыбнулась.
Не по приказу.
А потому что мне стало тепло.
Когда я вернулась в покои, солнце уже склонилось за зубцы западной стены. Комнаты окрасились в медные и розовые тона, в окнах дрожали отражения шёлковых занавесок, а в камине, как и каждую вечернюю пору, тихо потрескивали подготовленные дрова.
Тея была в той же позе, в какой я её оставила утром — только теперь с иглой в руках. Что-то штопала: то ли подол моего второго платья, то ли свой собственный рукав, не разобрать.
Услышав мои шаги, она подняла голову, улыбнулась уголками губ, но не словами:
— Вернулась. Жива, цела — уже хорошо.
Я подошла ближе, не спеша, словно несла в руках хрупкое стекло. Потому что внутри меня всё... гремело. Тепло. Словно от печи.
— Тея?..
— Мм? — Она положила иглу на блюдце.
— А ты знала, что рыцари могут шутить? И не все герцоги страшные?
Тея выпрямилась, прищурилась:
— Так. Либо ты сбежала в трактир за садом и там пила грушевый сидр, либо у тебя был разговор.
Я села на подоконник, заправив подол платья под себя. Сад всё ещё был виден, хоть и в полуразмытом свете.
— Там был один... молодой рыцарь. Лоэн. Он назвался и... спросил, кто я. А потом пришли герцоги. Те, с которыми мы ехали. Каминари и Киришима.
Тея отложила блюдце, откинулась в кресле.
— И что же они? Осведомились, правильно ли ты держишь ложку? Или проверили, хорошо ли кланяешься?
Я покачала головой.
— Они... говорили просто. Как будто я не ошибка. Как будто я — человек. И даже... похвалили. Сказали, что я иду, как будущая графиня. Что Кацуки — теперь моя семья. И что если будет тяжело, могу обращаться к ним.
Она замерла. Лицо её смягчилось. А потом она встала, подошла ко мне и села рядом, не слишком близко, но достаточно, чтобы я почувствовала: она рядом.
— И как ты себя чувствовала, Доки? Когда всё это услышала?
Я смотрела в сад.
— Как будто впервые... на меня не смотрят, чтобы осудить. Не ищут, где я порвана. Как будто я — не брак. А просто я.
Тея помолчала, потом сказала тихо, почти не шевеля губами:
— Так и есть.
Я не сразу поняла, что она обняла меня — не как слуга госпожу, а как... человек человека. Просто прижалась щекой к моим волосам, как будто ей это тоже было нужно.
— Герцог Киришима и герцог Каминари — добрые. Хоть и страшные с виду. А ещё... — я запнулась, но всё же выговорила: — Эрцгерцог Бакуго... Кацуки... Он действительно верит, что я справлюсь?
Тея вздохнула и, не отстраняясь, прошептала:
— Он не из тех, кто делает что-то зря. А ты не видела, как он смотрел на тебя, когда думал, что ты не замечаешь. Он не просто верит. Он ждёт.