Дочь пламени || Бакуго Кацуки

Евдокия

Комната была... маленькой.
Не такой, как у господ или знатных детей, о которых когда-то шептались старшие девочки в детском доме. Здесь не было ковров в цвет герба, мозаичных потолков или балдахина с кистями.
Но здесь было только моё.

Потолок с деревянными балками, обитый старым но чистым камнем пол, белёные стены, окно, широкое, с дубовыми ставнями, через которые светила луна. Письменный стол в углу. Маленький комод. Кровать. О, кровать — с чистым бельём, с пушистой подушкой и складками простыни, что не пахли чужими телами.

Она была моя.
Комната была моя.
И никто не сказал, что мне туда нельзя.
Никто не оттолкнул, не прошипел «свали, белоглазая» или «не лезь к моей стороне».

Я села на кровать. Потом встала. Потом опять села — как будто боялась, что она исчезнет, если я слишком сильно поверю.
Потом встала и дотронулась до стены.
Она была холодной, каменной — но она не дрожала от шагов других детей.

Воспоминание налетело, как ворона — чёрным крылом, молча.

— Подвинься, Евдокия!
— А ну не дыши мне в спину!
— Она опять ночью разговаривала, слышали? С демоном, наверное!
— Из-за её глаз нас снова на коленях молились до рассвета!
— Пусть спит в чулане, как в прошлый раз!

Общая спальня детского дома Святой Эстель. Пыль, зной и вечное «шесть коек, восемь детей». Крыша протекает, матрасы вечно сырые, подушки — общие. На стены вешали портреты святых, чтобы мы "боялись греха", но никто не вешал крючков для личного. Потому что у нас не было ничего личного. Даже имя — и то вызывало насмешку.

Я всегда спала в углу, лицом к стене. Чаще с одеждой вместо одеяла. И молилась — не о чуде. Не о родителях. А чтобы завтра на меня просто не смотрели.

А теперь я сидела здесь.
В комнате, где никто не шипел, никто не шевелился в полуметре, не сбрасывал мою ногу с края. Я достала подушку, прижала её к груди. Запах чистоты. Настоящей. Не плесени, не тела, не бедности. Чистоты.

И тогда, молча, как всегда — потекли слёзы. Не горько. Не от боли. А будто изнутри кто-то, кто был заперт долго, слишком долго, вдруг сказал: "Ты выжила."

Я положила голову на подушку, обняла её крепко, как будто она могла услышать всё, что я не могла сказать вслух.

— Я так рада... — прошептала я. — Так... сильно рада.

И вслух — уже сквозь слёзы:

— Эрцгерцог... он — моё спасение.

Внутри будто что-то перекосилось. Слишком многое в этом слове — спасение. Оно не про героев. Оно про тех, кто не обязан был прийти. Но пришёл.

Я закрыла глаза, вцепившись в ткань.

Я обязана.
Оправдать.
Оправдать то, что он сделал. Его выбор. Его доверие. Его имя.

Я выучусь. Я стану такой, как надо. Я не опозорю его.

Я научусь держать магию в руках. Я научусь, как вести себя за столом. Я не подведу. Он — дал мне огонь.
А значит, я должна стать его пламенем.
Его дочерью. Настоящей.

И если он сам сказал, что я могу звать его папой...
Я позову. Обязательно.
Только... чуть позже. Когда смогу это сделать — не дрожа.

Я проснулась не от звука — от его отсутствия.

В детском доме утро начиналось с шагов. Шагов воспитательницы, шагов в коридоре, шагов старших девочек, шагов к умывальнику, шагов, когда кто-то наступал тебе на одеяло. Звук был как команда: «Живи».
А здесь — тишина. Не страшная, не зловещая. Просто покой.

Первые секунды я не могла вспомнить, где я. Ощущение, как будто тело уже не моё. Я сидела на постели, медленно оглядываясь: белые стены, тяжёлые портьеры, окно с утренним светом, запах пыльцы, чистоты и чего-то далёкого, почти горького — как будто луг за стенами выдыхал прямо в мою комнату.

И тогда — тихий стук. Дважды. Осторожно.

— М-м... можно? — раздался голос. Женский. Молодой. Тёплый.

Я не ответила сразу. Потому что не знала, можно ли мне отвечать.

— Я твоя служанка, Евдокия. Можешь называть меня Тея, — дверь приоткрылась, и в неё заглянула девушка лет двадцати. Светлые волосы были собраны в низкий пучок, глаза — большие, добрые, будто у фиалки, а не человека. Лицо чистое, с лёгкими веснушками, щеки чуть порозовели от утреннего холода. Она вошла неслышно, как будто боялась разбудить кого-то ещё. Только здесь — кроме меня — никого не было.

— Господин Кацу... — она запнулась, но поправилась. — Его Сиятельство приказал, чтобы я была с тобой. Только я. Он сказал, ты не любишь шум. И... чтобы тебе было спокойно.

Я не знала, что сказать. Никогда не слышала, чтобы кто-то выбирал служанку, потому что так будет спокойнее. Обычно их выбирали, чтобы наказывать или следить.

Тея поднесла к кровати свёрток одежды.

— Позволь, я помогу. Мне так велено, — она говорила тихо, но не запуганно. Голос был... бережным. Не как у воспитательницы, которая каждое утро кричала, чтобы мы мылись «как люди».

Она раскрыла ткань — там была льняная рубашка с вышивкой по краям, жилет из мягкой кожи, чулки, шнурованные ботинки. Всё простое, но новое. Без дыр. Без чужих ниток. Без засохшей грязи на подоле.

Я встала. Осторожно, неуверенно. Тея ни разу не поторопила меня, только держала вещи, подавая их одну за другой, помогая завязать шнурки, поправляя складки. Я не знала, как стоять. Она ни разу не смеялась. Даже когда я путалась в застёжках.

— У тебя очень красивые волосы, — сказала она вдруг, пока расчесывала мои спутанные пряди, работая гребнем медленно, терпеливо, словно это была работа для скульптора.
Я чуть не дёрнулась. Не привыкла слышать хорошее про себя.

— Правда, — добавила она, заметив моё сомнение. — Цвет... как пламя на закате. Удивительный.

Я ничего не ответила. Но запомнила. Каждое слово.

Когда она закончила, я посмотрела в большое зеркало у стены. Оттуда на меня смотрела маленькая девочка — не та, что спала на чердаке с крысами. А та, у которой одежда по размеру, волосы гладко уложены, и лицо — хоть и всё ещё худое — не серое.

— Пойдём, — сказала Тея. — Завтрак уже накрывают. Он ждёт тебя.

— Эрцгерцог? — я повернулась.

— Да, — она кивнула. — Он сказал: «Пусть поест со мной». Так и передали из кухни.

Я застыла.
«Со мной».
Не «в той стороне». Не «среди детей».
Со мной.

Я не сказала «спасибо». Слова застряли в горле. Но Тея и не ждала. Она просто подала мне руку. Я не взяла.
Но пошла за ней.
Шаг за шагом. Вперёд.

⸻

Столовая была... огромной.
И при этом — тихой.

Я шла следом за Тейей, стараясь не наступить на ковёр, словно он был слишком дорогим для моих ног. Стены — из камня, но не сырого, как в детском доме, а выложенного мрамором, блестящим, с вкраплениями зелёного. Окна — высокие, почти до потолка, сквозь них падал мягкий свет утреннего солнца. На стенах висели картины: рыцари в доспехах, женщины в длинных мантиях, звери, сплетённые в гербы. Над всем этим — тишина, как будто в этом зале нельзя было говорить громко даже мысленно.

В центре — длинный стол, покрытый белоснежной скатертью, расшитой тонкой золотой нитью. За ним сидел он. Эрцгерцог.
Бакуго Кацуки.
В черной тунике, с чуть растрепанными волосами и глазами, в которых всегда теплилось нечто большее, чем просто взгляд. Он был один. Ни придворных, ни стражи, ни даже виночерпия. Только он.
И тарелка перед ним, которую он не тронул.

Я замерла на полпути. Он поднял голову.

— Подойди. Не бойся.

Я подошла. Медленно. Села на стул — тот, что стоял по правую руку от него. Стул мягкий, обитый тканью, с узором в виде лавров. Передо мной — семь предметов. Ложки, вилки, ножи. Все разные. Маленькие, длинные, с тонкими ручками, одни с зубцами, другие — без. Всё сверкало, как солнце на воде.

И я не знала... с чего начинать.
Как держать руки.
Как смотреть.
Как есть.

Тея тихо поставила передо мной тарелку. Каша. Тёплая, чуть парящая. Сверху — клубника. Настоящая, яркая, сочная. Я не ела клубнику... никогда. В детском доме её не было. Летом были яблоки — кислые и морщинистые. Но клубника — это было как легенда.

Следом — большая фарфоровая чаша. Горячее какао, а сверху — белые пушистые шарики. Я не сразу поняла, что это зефир. Я не знала, что такое зефир. Только смотрела — и боялась дышать, чтобы не испортить.

— Это всё — тебе, — сказал Бакуго. — Ешь.

Я взяла ложку. Одну из трёх. Самую маленькую. Осторожно. Осторожно, как будто могу разбудить чью-то злость.
Каша была сладкой. Тёплой. Настоящей.
Клубника... я чуть не расплакалась. Сладкая, тёплая, как солнце на языке. Я старалась есть медленно. Сдержанно. Но руки дрожали. Взгляд — опускался.

Он не смотрел на меня строго. Просто сидел. Спокойно.
Потом сказал:

— Я нанял тебе репетиторов.

Я замерла.

— По учёбе, по танцам, по этикету. После завтрака тебя ждёт мадам Люси. Она будет учить тебя, как вести себя за столом. Как держать ложку. Как говорить. Как кланяться, когда входит герцог. Как молчать, когда говорят старшие. Всё это — надо знать, если ты теперь живёшь здесь.

Он сделал паузу, отпив из чаши. Голос был ровным, как будто он не приказывал, а говорил, как есть.

— Учись усердно, Доки. Я не требую, чтобы ты всё знала сразу. Но старайся. Слушай. Пробуй. Если будут проблемы — обращайся ко мне. Поняла? Не стесняйся.

Я кивнула. Неуверенно.
Потом посмотрела прямо на него.
Он не был грозным. Но всё равно — это он.
Огонь. Решение. Дом.

— Хорошо, — сказала я. — Я буду стараться. Очень.

Он ничего не сказал. Только слегка кивнул. Потом встал, коротко бросил:

— Увидимся за обедом. И скажи мадам Люси, чтобы не вела себя как королева. А то уволю.

И ушёл. Просто. Без фанфар, без охраны.
А я осталась. Одна.
С ложкой в руке.
С клубникой.
С какао.
И с сердцем, которое билось так сильно, как будто в груди поселился маленький барабанщик.

Мадам Люси была похожа на колокольчик.
Не из тех, что звенят — из тех, что звенят взглядом.

Высокая, худощавая, с собранными в идеальный пучок белыми волосами, в платье лавандового цвета с серебряными пуговицами. Каждое её движение было словно вырезано из мрамора. Даже когда она моргала, казалось, что делает это по инструкции.

Она появилась ровно в ту минуту, когда часы в коридоре пробили девять. Ни раньше, ни позже.

— Госпожа Евдокия, — проговорила она, входя в комнату для обучения, в которой стоял длинный стол, кресло с прямой спинкой, зеркало и сто восемьдесят предметов, названия которым я не знала. — Начнём.

Я села. Не так. Потому что она сразу подняла бровь.

— Спина. Прямая. Не сутулиться. Плечи назад, подбородок — чуть вперёд. Как будто вы держите на голове корону, но не хотите её уронить.

Я попыталась. Мышцы ныли уже через минуту. Но я не сдалась.

Потом — ложки. Вилки. Чаши. Лакеи на приёмах. Кто кого пропускает вперёд. Как правильно держать салфетку. Как правильно молчать, если к вам обращается граф.
Как не перебивать, даже если вы правы.
Как не смотреть в глаза, если перед вами — маркиз.

— А если я случайно назову маркиза бароном? — спросила я.

— Тогда вы окажетесь в глупом положении. А глупое положение — это то, чего себе не позволяет воспитанная леди.

Она всё время ходила вокруг меня кругами. Исправляла локти, пальцы, ноги.
— Не скрещивать.
— Не облокачиваться.
— Не хлопать глазами.
— Не опускать вилку с лососем на скатерть.

Иногда мне казалось, что я — кукла. Или солдат. Но она ни разу не повысила голос. Только взгляд у неё был — как кинжал.

В какой-то момент я уронила бокал. Не разбила — просто он покачнулся и зазвенел. Я вздрогнула, и сердце ушло в пятки. В детском доме за это били. Наказание было не "если", а "насколько сильно".

Но мадам Люси только поставила его на место. Ровно. Без вздоха. Без взгляда.

— У каждой из нас бывают дрожащие руки. Вопрос не в том, дрожат ли они. А в том, что мы делаем после.

Я кивнула.

Прошёл, наверное, час. Или два.
Я не знала точно. Я устала. Но не показала. Потому что он сказал — стараться.

И тогда — в самом конце, когда я уже не чувствовала спины, и пальцы были будто деревянные, мадам Люси остановилась. Подошла, встала напротив.

— Госпожа Евдокия, — сказала она. — Сегодня вы не научились ничему идеальному. Но вы сделали то, что важно больше всего. Вы слушали. И старались. А это — редкость. Особенно среди знатных.

Я смотрела на неё, не веря. Это была... похвала? Настоящая? От неё?

— Мы продолжим завтра. А теперь — отдыхайте. Служанка вас проводит.

Она вышла из комнаты так же, как вошла.
И только тогда я позволила себе улыбнуться. Маленько. Едва.
Потому что это был первый день,
когда я почувствовала, что могу стать кем-то настоящим.

⸻

Комната была тиха. Не как в детском доме — где тишина значила, что кто-то спрятал игрушку, а кто-то плачет под одеялом, и не как в зале для уроков — там она была строгая, как мадам Люси. Здесь тишина была... настоящей.

Я села на край кровати. На подушке остался ровный след от дневного отдыха, плед был аккуратно сложен Тейей. Всё вокруг казалось важным, как будто даже воздух в комнате понимал, что он — в Южном дворце.

Зеркало стояло сбоку от окна. Не в золоте, не с виньетками, а просто — тёмная рама, почти деревенская. В него можно было смотреть не как на портрет, а как на вопрос. Кто ты?
Кем ты станешь?
Зачем тебя вообще выбрали?

Я подошла. Помедлила.
А потом... выпрямилась.

Спина — прямая.
Плечи — не опускай.
Подбородок — как будто несёшь гордость в кувшине и не хочешь расплескать.

— Добрый вечер, милорд, — проговорила я тихо. — Благодарю вас за щедрое угощение.

Нет, голос дрожит.
Слишком формально.
Не так смотрю. Опусти глаза, потом медленно подними. Дыхание. Медленно. Как учила.

— Добрый вечер... милорд. Благодарю вас... за...

Снова сбилась.
Я шумно выдохнула, почти фыркнула — по-детски.
А потом посмотрела на своё отражение.

Волосы уже были расчёсаны — Тея показала, как правильно, и даже заплела лёгкую косу. Платье простое, но новое, плотное, чистое, без дыр и чужих ниток.
Глаза... всё такие же.
Алые. Странные.

Я тихо сказала зеркалу:
— Ты выглядишь, как странный заяц.

Потом усмехнулась.
Потом встала ровно.
И сказала снова:

— Добрый вечер, милорд.

Задержалась. Глубокий вдох. И чуть громче, чётче, с выдохом:
— Добрый вечер, папа.

Я покраснела до ушей.
Сказала это вслух.
Отразила.
Признала.

Зеркало не ответило.
Но мне показалось — оно чуть теплее стало.
И ночь — не такой пугающей.

Ночь вошла в окно тихо, как кошка.
Сначала потемнело небо, потом свеча на тумбе начала трепетать, будто не хотела уходить. Я потянулась, затушила фитиль и осталась одна — в темноте, где всё пахло мёдом, деревом и ещё чем-то новым, непривычным.

Комната была тёплой. Постель — настоящей. Не с дырявыми простынями, не с шерстяным покрывалом, которое кусает, а с мягким бельём и одеялом, которое пахло лавандой. Я легла на бок, поджав колени.

Подушка была плотная. Тепло от неё не пугало — оно было будто живым.
Я закрыла глаза.
И в какой-то миг — заснула.

⸻

Во сне было холодно.
Не так, как в комнате. Не так, как в реальности. А по-другому — изнутри.

Я стояла босиком. На каменном полу.
Передо мной — огромная комната. Мрачная. Серая. С высокими окнами, заклеенными бумагой. Шторы — порваны. По полу валяются тряпки.
И всё — пусто.
Кровати стоят, но на них — никто не спит.

Там я выросла.
Это был детский дом.
Я узнала каждую трещину на стене, каждый кривой гвоздь, каждый обрывок ткани.
Но там — никого.
Даже звуков.
Даже дыхания.

Я сделала шаг. Пол скрипнул.
Раньше на это место было нельзя наступать — скалится Мира, дерётся Топа, прячется Йелли. А теперь — пусто.

Я подошла к окну. В нём было стекло — только во сне оно стало чистым. Не мутным, как прежде.
Я заглянула туда.

На улице стояла карета.
Тёмная, с гербом Южного Двора.
Из неё выходил... он.

Бакуго Кацуки.
Он стоял в плаще, ветер развевал его полы. Смотрел куда-то вперёд — прямо на дверь.

Я стояла внутри. Он — снаружи.
Я хотела крикнуть. Хотела выбежать, стучать по стеклу — здесь! Я здесь! Забери меня!
Но дверь осталась закрытой.

Он медленно повернулся и ушёл.
Карета тронулась. Колёса скрипнули.
И всё — исчезло.

Комната потемнела. Потолок исчез.
Осталась только я — и пустота.
Белая. Без стен. Без воздуха.
А потом, совсем в конце, где-то далеко, вспыхнул маленький огонёк.
Крошечный. Алый.

Он приближался.
И становился больше.
И сильнее.
И теплее.
И когда он уже почти коснулся меня, я проснулась.

⸻

Моя комната была в тени.
Я лежала на боку, в груди ещё дрожало.
Но подушка была тёплой. И комната была моей.
И он не ушёл.
Он уже нашёл.