Когда тьма называет тебя по имени.
Евдокия
Я не родилась в этом мире. Я оказалась в нём.
Как брошенный свиток без имени, без печати, без корня.
Меня нашли возле дороги, засыпанную снегом. В пелёнке, в которой хранился только кусок серебра и тряпка, с которой до сих пор пахло кровью.
Монахини сказали, что мне повезло.
А потом — забыли.
И в сиротском доме Святой Эстель имя моё произносили так, будто оно мешает говорить. Словно камень во рту.
Евдокия.
Слишком длинно. Слишком странно. Слишком не их.
Я быстро поняла, что быть "не как все" — это значит быть целью.
Целью насмешек. Плевков. Пинков.
У меня были волосы, которые они называли соломенными, как у дохлой курицы, но потом, когда на них падал свет — шёпотом говорили, что в них плещется золото.
У меня были глаза — алые, как жар. Я слышала, как старшие шептались: проклятая, ведьма, дитя демона.
Младшие просто толкали в спину, рвали платье, топтали тетрадки.
И всё же я не плакала.
Плакать — значит показать, что тебе больно.
А если тебе больно, они снова ударят.
Однажды я разбила чашку. Всего лишь.
Старшая воспитательница, госпожа Брюнн, молча вытолкала меня на чердак. Там было сыро. Воняло мышами. И никто не пришёл.
Три дня.
Без воды. Без пищи. Только я, пыль, и крохотное окно под потолком.
Через него я увидела небо.
Серое. Потом синее. Потом — тьму.
Я сложила руки и впервые в жизни помолилась.
Если кто-то меня слышит... забери меня отсюда. Не как игрушку. Не как наказание. А как... свою. Пожалуйста.
⸻
А потом он пришёл.
Бакуго Кацуки.
Высокий. В чёрном. С огнём в шаге, в голосе, в глазах.
Он не задавал лишних вопросов. Не касался. Просто — выбрал.
Необъяснимо. Без причины.
Я не поняла — почему?
В карете я сидела между двумя незнакомыми мужчинами. Один — с солнечной улыбкой, другой — с волосами, как у медного льва. Они пытались шутить, что-то говорить.
А я — смотрела на него.
На него.
На его лицо.
На линии подбородка, на перчатки, на глаза.
И тогда поняла.
Алые.
Не такие, как у меня — мои были прозрачнее, светлее, будто в них сквозит лёд.
А его — темнее, глубже. Как вулкан под кожей.
Но это была та же кровь.
Та же магия.
Та же боль.
⸻
Южный дворец.
Большой. Холодный.
Не страшный — но чужой.
Я делала всё, как учили. Молчать. Не лезть. Не путаться под ногами. Но однажды — я взяла хлеб с подноса раньше, чем мне позволили.
Я не подумала. Просто... он был тёплый. А я не ела с утра.
Слуга — молодой, рыжий, с длинным лицом — выдернул его у меня из рук и зашипел:
— Ты кто такая вообще, грязная сирота?! Решила, что коль тебя принц взял, то можно вести себя как хозяйка?!
Я не ответила.
Он схватил меня за руку. Слишком крепко.
— Ты — ошибка, поняла? Он передумает. Бросит тебя обратно. Так и знай. Всё вылетишь — как пыль из сапог.
Я вырвалась.
И что-то внутри меня вспыхнуло.
Огонь — в пальцах.
Маленькая искра, вырвавшаяся на его рукав. Он закричал — не от боли, от страха. Огонь не сжёг его — просто показал, кто здесь теперь с пламенем.
Он отшатнулся. Упёрся в стену.
— ТЫ... ТЫ... ПРЕДАТЕЛЬСКАЯ ТВАРЬ! —
Но дверь уже распахнулась.
И на пороге — он.
Бакуго.
Молча.
Глаза — как нож.
Шаг. Второй. Слуга отпрянул.
— Имя? — бросил Бакуго.
— Г-грей, милорд...
— Грей, ты уволен.
— Н-но милорд—
— Сейчас.
Тот выбежал, едва не споткнувшись.
Тишина.
Я стояла. С опущенными руками. В пальцах ещё тлела искра. Боль не пришла — только странная дрожь.
Он подошёл. Смотрел на меня.
Не ругал. Не кричал.
Просто спросил:
— Это ты?
Я кивнула.
Не моргнула.
Он выдохнул. Протянул руку.
Положил её мне на плечо.
— Ты — Бакуго. Запомни это. Не будь тише, чем тебя боятся. Но помни, как держать силу. Иначе она сожрёт тебя.
Я кивнула снова.
И впервые — почувствовала, как это, когда за тебя кто-то стоит.