Поиск наследия.
Кацуки
— "Сначала ты живёшь, как будто ты сын.
А потом просыпаешься — и ты уже отец.
Даже если тебе всего тринадцать."
— Бакуго Кацуки, из Летописей Южного Двора.
⸻
Когда ты растёшь как наследник Эрцгерцогства, тебе никто не говорит "детство закончится завтра".
Оно не заканчивается — его отрезают. Вырезают. Сжигают.
А ты потом всю жизнь ходишь с этим ожогом под кожей и притворяешься, что это просто шрам от тренировки.
Мне было семь, когда я впервые отбил выпад Изуку.
Он тогда поскользнулся на мокрой плитке тренировочного двора, а я ткнул деревянным клинком в его плечо, и он упал. Плакать не стал, конечно — он вообще редко плакал. Просто встал и бросил мне меч обратно.
— Повезло, — буркнул. — В следующий раз я тебя порублю.
С тех пор мы рубили друг друга каждый день.
Я, Мидория, Киришима и Каминари. Нас называли "Четыре линии Империи". Каждый из нас должен был стать чем-то большим — полководцем, советником, предводителем рода. Мечи, магия, тактика, этикет. Всё было разложено, как карта звёзд над нами — и мы шли по ним, не задумываясь, кто чертил этот путь.
Мои родители...
Отец — Масару Бакуго, носил плащ цвета горящего золота, и всегда пах огнём. Он был суров, но не жесток. Когда я сражался, он смотрел молча, но если я ударял не в ту точку — только поднимал бровь. Этого было достаточно.
Мать — Мицуки, Эрцгерцогиня Южных Земель, имела голос, острый как игла, и улыбку, которую я искал каждый раз после победы. У неё был дар магии огня, как и у меня, но куда более точный. Она могла одной искрой поджечь сигил на расстоянии в сто шагов.
Я гордился ими. А они — мной.
Так я думал.
Мне было тринадцать, когда я всё понял.
Ночь. Южный дворец. Дождь бил по окнам, как будто сам ветер бился в стены. Я проснулся — без причины, просто от тишины. Вышел в коридор. Свет фонарей дрожал.
И тогда я услышал.
— ...нет, нет, господин Бэнни, вы не понимаете, — говорил дворецкий в полутени.
— Их карета сорвалась с горного серпантина. Со скалы. Ни выживших. Ни тел. Только огонь, дождь и падение.
— Это... не может быть, — секретарь дрожал. — Масару... и госпожа Мицуки...
— Ваша задача — подготовить зал. Завтра утром принц Кацуки должен принять родовую печать. Он — единственный наследник.
Я не помню, как вернулся в комнату.
Не плакал.
Я просто смотрел на свою ладонь. А потом зажёг пламя — и смотрел, как оно трепещет, как не знает, что делать.
А я не знал, что с ним делать тоже.
На утро мне вручили плащ отца. Он был ещё велик. Но никто не сказал, что мне рано.
Теперь я — огонь. Теперь я — трон.
⸻
Годы прошли.
Империя росла. Роумэн заключал союзы, подавлял восстания, торговал, праздновал, короновал новых герцогов. А я сидел в южном дворце, окружённый картами, клинками, слугами, докладами.
И женщинами.
Они были разные — графини, маркизы, наложницы с востока, шаманки севера. Но любовь?..
Все знали, что я не любил. Мне не нужно было. Я был пылающим факелом — и мне хватало ночей.
Но не — наследника.
И вот — тронный зал.
Император Яги — седой, но всё ещё несокрушимый, как вечная скала.
Императрица Инко рядом, тихая и наблюдающая.
Наследный принц Мидория — теперь уже не мальчик с мечом, а политик с острым языком.
— Кацуки, — сказал Император, — Империи нужен порядок. Южная земля — ключ к границе. Тебе нужен наследник. Законный.
— Женись, — добавил Изуку, едва заметно усмехаясь. — Хватит бегать от титула, ты уже не мальчишка.
Я промолчал. Потому что не мог сказать: я не хочу.
Но я задумался.
⸻
Прошло два месяца.
Я не женился. Я собрал Каминари и Киришиму. Предлог — инспекция окраин.
Цель — найти не союз, а... ответ.
Мы ехали долго. Через пыльные равнины, нищенские деревни, засохшие колодцы, пепельные поля. Я смотрел, думал, молчал.
А потом — тот самый детский дом. Святой Эстель. Окраина Валаарских земель. Выгоревшая вывеска. Пустынный двор.
Мы стояли у ворот.
— И что ты тут хочешь найти? — спросил Каминари, нахмурившись.
Я не сразу ответил. Глянул на облезлую дверь. Ветер сдвинул занавеску — на мгновение я увидел десятки глаз в окне. Маленьких. Безысходных.
— Не что, — сказал я. — А кого.
⸻
Мы вошли.
Внутри пахло печным дымом, сваренными злаками и чуть — чем-то гнилым, давно забытым, тем, что въелось в трещины половиц и стены. Полумрак. Сквозь грязные окна едва пробивался свет. Комната встреч была пуста. Только кресло у камина — покосившееся, без обивки, и пара чашек с недопитым травяным настоем.
Через мгновение из тени вышла женщина.
Худая, с зализанными в тугой пучок седеющими волосами, в грубой льняной накидке. Руки в шрамах, голос — хриплый, будто каждый день её голос рвался сквозь сдерживаемые приказы.
— В добрый час, милорды, — она поклонилась медленно, будто кланяться ей мешала старая боль. — Чем могу быть полезна?
— У вас здесь есть... редкие дети? — спросил Каминари с мягкой вежливостью, делая шаг вперёд. — Те, кто не по возрасту молчат, или слишком смотрят.
— Все дети редкие, милорд, — устало усмехнулась она. — Но вы, полагаю, ищете кого-то определённого?
Я ничего не сказал. Только сделал шаг ближе.
— Есть одна, — тихо добавила женщина. — Она не как остальные. Тихая, отстранённая. Не плачет. Не играет. Иногда, кажется, будто её тут вовсе нет. Но я её боюсь.
— Боишься? — переспросил Киришима.
— Глаза у неё... алые, милорд. Совсем алые. Как у демона с икон, что в трапезной висит. Мы думали — это болезнь крови. Но нет. С годами только яснее становятся. Словно светятся.
Каминари быстро глянул на меня. Я кивнул.
— Покажи.
Женщина кивнула и вышла. Тяжёлые шаги по лестнице. Где-то наверху скрипнула дверь. Мы ждали.
А потом... она появилась.
Тихо. Без звука.
Щуплая, в простом тёмно-сером платье. Платье явно не по размеру, застиранное, с оборванным подолом. Волосы — длинные, спутанные, будто их никто не расчёсывал, но при этом они всё равно отливали светом — цвета меди в огне, золота в пепле.
Она остановилась у порога.
Не боялась.
Не интересовалась.
Просто стояла.
А потом подняла голову — и я увидел эти глаза.
Алые.
Не просто красные — глубокие.
Как раскалённый металл. Как магма под кожей земли. Как что-то, что не должно было выжить в теле маленькой девочки.
Я сделал шаг. Она не двинулась.
— Имя? — спросил я.
— Евдокия, — ответила она. Тихо. Ясно. Не шёпотом — но так, будто каждое слово она произносит впервые за день.
— Фамилия?
— Нет.
— Родители?
— Не знаю. Нашли у дороги. У подножия хрустальных гор. Меня тогда ещё носили на руках.
Она говорила, будто это не её история. Словно заученный текст.
Но голос...
Он был слишком ровный. Без трещин.
— Я забираю её, — сказал я, не отводя взгляда от девочки.
Она всё ещё стояла, бесстрашно. Как будто ждала именно этих слов.
— Документы?.. — спросил я, не оборачиваясь.
— Нету документов, милорд, — отмахнулась женщина. — Нашли у дороги, в пелёнке, без записей. Ни знака, ни имени. Только с закутанным ножиком в ножнах из горного серебра. Но его давно украли.
— Хорошо, — отозвался я коротко. — Тогда, Доки...
— Что? — Она моргнула.
— Пойдём в карету.
Я протянул руку — не приказом, но и не просьбой.
Она подошла сама. Без колебаний. Как будто знала: обратной дороги нет. И не было.
Мы вышли под серое небо. Над заброшенными полями начинался слабый дождь, тот самый, что всегда идёт при смене чего-то большого.
Каминари молчал. Киришима шагал сзади, словно что-то обдумывал.
Уже подходя к карете, я спросил:
— Киришима. Каминари. А вы себе детей взять не хотите?
Они остановились.
— Ну... — Киришима почесал затылок, смутившись. — Мне родит. Графиня Ашидо. Скоро свататься будем. Она... сильная. Своя. Будет мальчик — назову в честь отца.
Я скользнул по нему взглядом и перевёл его на Каминари.
— Хаха, — тот усмехнулся, немного неловко. — Пока с баронессой Джиро не обсуждали детей. Ещё бы к свадьбе решиться... Так что ты, Каччан, первый, кто решил на попечительство взяться. Неожиданно даже для меня.
Я медленно повернул к ним голову.
— Ни слова об этом. Никому.
— Эй, эй, — поднял руки Каминари, — понял. Ни гугу. Тайна Эрцгерцога под замком.
Киришима только кивнул. Серьёзно.
⸻
Мы сели в карету.
Внутри было тепло. Стёкла — запотели, ткань сидений — тёмная, мягкая.
Евдокия села между Киришимой и Каминари. Маленькая, щуплая, спина ровная, руки — на коленях, будто боялась потревожить воздух.
Я сел напротив. Лицом к ней.
Молча.
Смотрел.
Каминари что-то сказал, вроде:
— Ну, будет весело, с девочкой-то, ха...
Но я его не слушал.
Алые глаза — смотрели прямо на меня. Не как ребёнок.
Не как сирота.
А как...
Слишком взрослое пламя в слишком хрупкой оболочке.
Что-то во мне шевельнулось.
Не жалость. Не ответственность.
Скорее — узнавание.
Она не опустила взгляда. Не отвела.
В карете было тихо. Только дождь по крыше.
Я сказал:
— Тебя будут звать Доки. Так проще. Вопросы?
— Нет, милорд, — снова спокойно.
— Ты теперь — Бакуго. С этого дня. Ни у кого не проси прощения за это.
Пауза. Она кивнула.
Я выдохнул.
— Если кто-нибудь спросит — скажешь: ты моя. Кровь. Случайная. Откуда — не твоё дело. Главное — чьё имя носишь.
Киришима что-то кашлянул в кулак. Каминари облокотился в угол.
А Евдокия...
Улыбнулась. Едва-едва. Без тепла. Но с уверенностью.
Как будто это она всё решила — не я.
Южный дворец.
Резные ворота из черного дуба открывались медленно, с глухим скрипом — как будто сам воздух помнил, кто сюда возвращается. Грифоны на арках мерцали чарованным золотом, их глаза следили за каждым шагом.
Карета въехала под свод — и остановилась.
Я не торопился выходить.
Повернулся к ней.
— Сколько тебе лет?
Она не сразу ответила. Посмотрела в окно, словно сверялась с миром.
— Пять, милорд.
Пять.
Всего пять.
А тишина в ней была как у взрослой. Как у того, кто уже стоял на краю и смотрел вниз.
Я кивнул.
— Тогда научишься заново. Всему.
Каминари открыл дверь первым, прыгнул на булыжник, протянул руку. Евдокия не взяла её. Спрыгнула сама. Лёгкая, как пепел. Молча.
Слуги во дворе уже выстроились.
Старый камердинер стоял впереди. Бледный, с лицом, в котором сразу отражалось: он видел многое. Его имя было Вальд. Он служил моему отцу. И мне. Без слов.
Он склонил голову:
— Добро пожаловать, милорд.
— Это Доки, — сказал я. — С этого дня — часть рода Бакуго.
Никто не должен спрашивать её ни о чём.
Кто нарушит — вылетит из дворца в тот же день. И из рода — тоже.
— Слушаюсь, милорд, — спокойно ответил Вальд.
Рядом шевельнулась горничная. Юная, с заплетёнными в два кольца волосами. Она боялась, но сделала шаг вперёд.
— Миледи, если позволите... я провожу вас.
Я не ждал реакции. Повернулся, пошёл вверх по ступеням.
Но шагов Евдокии не услышал.
Обернулся.
Она стояла, не двигаясь.
— Доки, — коротко бросил я. — Идём.
Она сделала шаг. За ней — все. Как будто она была не ребёнком, а командующим.
⸻
Во дворце пахло сушёными травами и жареным хлебом. Слуги скользили по коридорам как тени. Кто-то уже шептался. Но громко — никто.
Мы вошли в её будущую комнату. Не роскошь — но тепло. Камин. Книжные полки. Легкое одеяло. Окно на юг.
— Здесь ты будешь жить, — сказал я. — Слуга при тебе — только один. Всё остальное — заслужи.
Она обвела комнату взглядом. Подошла к камину. Посмотрела на огонь.
— Я люблю пламя, — сказала.
Просто. Без эмоций. Без позы.
Я не ответил. Но внутри — что-то дёрнулось.
⸻
Позже, у себя в покоях, я стоял у карты Роумэна. Смотрел на южные земли. Вспоминал отца. Мать. Своё отражение в тех окнах, в которых я впервые увидел огонь в себе.
А теперь — он снова появился. В её взгляде.
Может, я не знал, как быть отцом.
Но я точно знал — она уже была наследницей.
Не потому что я так решил.
А потому что её взгляд сказал мне это первым.