Пролог
Фрагмент из "Песен Слепого Хранителя". Том III. Хранилище Внутреннего Ордена.
Обнаружено в склепе Архона Нинтаза, в год 934 от Первого Возгорания.
Расшифровано Архимагом Кайреном.
⸻
*"...и в год, когда южные поля поглотит зной без жатвы, а одинокое пламя останется без ветра,
взойдёт дитя без имени.
Его кровь будет чужда гербам,
но в жилах её — ключ от врат, что нельзя было открывать.
Она не будет знать своего рода —
ибо род её будет — сама Империя.
И если её назовут ложью —
правда загорится ярче.
Она не унаследует трон,
но за ней падёт множество,
и восстанет пламя,
которому даже Солнце склонит голову."*
⸻
Империя Роумэн. Юго-западная провинция, окраина Валаарских земель.
Детский дом Святой Эстель.
Год 2345 от Первого Возгорания.
⸻
День был выцветшим, как пергамент — в нём не осталось ни солнца, ни тени. Только глухой ветер, срывающий листья с сухих деревьев, и низкое небо, висевшее над сиротским двором, как крышка над запечатанным котлом. Здесь не слышали имперских вестников уже три зимы. Здесь не знали свежего хлеба и не верили в героев. Только в выживание.
Кацуки Бакуго стоял у ворот, не двигаясь. На нём был чёрный плащ без знаков различия, но всё в нём — осанка, взгляд, молчание — кричало о власти. Позади него, чуть поодаль, — Герцог Киришима, рыжеволосый и тревожный, как всегда, и Герцог Каминари, улыбчивый, но со странной настороженностью в глазах.
— И что ты хочешь тут найти? — спросил Каминари тихо, глядя на облупленные стены здания.
— Не что, — отрезал Бакуго. — Кого.
Они прошли внутрь.
Заведение было чистым, но холодным. Дети сжались в кучки у печки. Никто не плакал. Все давно выплакали всё, что могли.
Воспитательница — женщина лет пятидесяти, в выцветшем сером одеянии, — встретила их со сдержанным реверансом. Она не знала, кто перед ней, но чувствовала, что в этом человеке пылает что-то... иное. Не просто магия — воля.
— Есть одна, — сказала она после. — Не как остальные. Не дерётся. Не врёт. И глаза... — она замолчала, будто пожалела, что сказала лишнего.
— Зови.
Дверь скрипнула. На пороге появилась девочка. Щуплая, в старом платье, босая. Волосы — цвета меди, почти золота. Глаза...
Бакуго почувствовал, как всё в нём — даже то, что давно заледенело, — вспыхнуло.
Алые.
Она не подошла ближе. Только стояла. Спокойно. Без страха. Словно знала — зачем он пришёл.
— Имя? — спросил он.
— Евдокия, — ответила она. Тихо. Ясно.
— Фамилия?
— Нет.
— Кто родители?
— Не знаю.
— Откуда ты?
— Сказали — нашли у подножия гор. В холщовой повязке. В мороз. Я тогда была ещё младенцем.
Бакуго смотрел на неё долго. Молча.
Где-то внутри, в самой глубине души, что-то щёлкнуло. Или... вернулось.
Он кивнул.
— Скажем, ты моя. Случайная кровь. Внебрачная. Так будет проще.
Киришима шевельнулся, будто хотел что-то сказать — но промолчал. Каминари опустил взгляд.
А девочка не ответила. Она не сделала ни шага вперёд. И всё же — стояла ближе к нему, чем любой другой в этой комнате.
Он развернулся, коротко бросил:
— Собери её. Мы уезжаем.
И вышел первым.
⸻
Так началась легенда, которую сперва сочиняли шёпотом,
потом отрицали,
потом переписывали,
а в конце — выгравировали на стенах храмов.
Дочь, которую он выбрал.
Пламя, которое не должно было вспыхнуть.
Наследие, которому не было места на гербе.
Но в Империи Роумэн вскоре вспыхнет не герб —
а война.