11 Часть
— Мы его так и не нашли. Накахару. — Ода покачал головой, не то сетуя на нерасторопность своих подчинённых, не то восхищаясь изобретательностью Накахары Чуи, который ушёл у них из-под носа, не оставив ни единой зацепки. — Дазая арестовали, привезли в участок, долго допрашивали, но он так и не раскололся.
Дазай почти заставил его поверить в то, что действительно не знает, кто такой Чуя Накахара. Глядя на него, сидящего напротив в комнате для допросов, в наручниках и измятом костюме, бледного и осунувшегося после бессонной ночи, но так и не проронившего ни слова, Ода пытался, честно пытался почувствовать к нему что-то, хотя бы отдалённо напоминающее ненависть — но так и не смог. Он так и не смог перестать сочувствовать им.
Обоим.
Дазай и Накахара были не единственными из пойманных им преступников, кому Ода сочувствовал. Ему было жаль многих — но Дазаю и Накахаре он сочувствовал искренне и по-настоящему. Он и сам не мог понять, почему. Возможно, потому, что их история закончилась так, как закончилась — а возможно, потому, что он так и не смог искоренить в себе острую, непозволительную для его профессии жалость к тем, кто был и до конца своих дней остался всего лишь переломанным нелюбимым ребёнком, всю жизнь искавшим, но так и не нашедшим счастья.
Вместо счастья эти безумные дети обычно находят покой.
И это тоже, наверное, неплохо.
Наверное...
— А что было потом? — так и не дождавшись продолжения, робко спросил Накаджима.
Ода вдруг понял, что не хочет об этом говорить. Он-то думал, что всё давно прошло, отболело, затянулось и заросло, что он, наконец, сможет вздохнуть свободно, избавившись от груза неясной самому неизбывной тоски, который с тех самых пор не позволял ему говорить о своей главной победе как о победе, а не поражении. Из-за того, скольких своих он тогда потерял — но не только из-за этого.
Видимо, всё это останется с ним надолго — если не навсегда. Эти двое по непонятной причине запали ему в душу — больные, сумасшедшие, настоящие, оставшиеся собой до самого конца. И запали глубже, чем он мог предполагать.
— Чтобы вытащить Дазая, Накахара в одиночку напал на полицейский участок и разнёс там всё к чертям собачьим, — резко ответил он.
И сразу пожалел о своём тоне — не Накаджима виноват в том, что тогда, в самый неподходящий момент он дрогнул. Решил проявить милосердие — или, скорее, глупость — и вместо того, чтобы перевести особо опасного преступника под усиленный надзор, оставил его в камере на ночь.
Накахара ворвался в участок, как настоящий дьявол, и, как настоящий дьявол, принёс с собой разрушение и смерть. Много хороших парней погибло в ту ночь от взрывов, ножей и метких пуль Чуи Накахары — и всё это он сделал, чтобы вызволить из-за решётки своего напарника.
Впрочем, не только напарника…
В ту ночь Ода окончательно утвердился в мысли, что между ними было нечто большее, чем просто сделка — и впоследствии это подтвердилось. Далеко не все причастные к расследованию знали об этом, но многие догадывались, несмотря на то, что мало кто решился высказать свои мысли вслух. Возможно, потому, что они, как и Ода, невольно читали между сухих строк заключения биологической экспертизы о следах на телах и неоспоримой физической близости.
Читали и чувствовали — между этими двумя было что-то большее. Нечто такое, что заставило Дазая молчать о Накахаре всё то время, пока его допрашивали — в том числе, с применением методов, которые Ода не одобрял, но которые всегда давали результат. Со всеми.
Кроме Дазая Осаму.
В ту ночь Ода понял: то, что было между Дазаем и Накахарой, было настоящим. Лишь настоящее могло толкнуть Накахару пойти на практически верную смерть — он не мог не понимать, что даже если удастся вытащить Дазая, далеко уйти им не дадут.
На такое пошёл бы лишь тот, кому нечего терять.
Нечего — кроме того, за что он пришёл побороться.
Выходит, кроме Дазая Осаму, терять Накахаре Чуе было нечего.
Токио. 2014. Одиннадцатое апреля. 15:11
Чуя ведёт левой рукой, зажимая правой простреленный бок и ожесточённо матерясь сквозь зубы. Машину заносит из стороны в