12 Часть
сторону из-за пробитых пулями копов покрышек, но Чуя скорее сдохнет, чем сдастся — Дазай знает это, как знает то, что им не уйти.
— Чуя. Послушай меня. — Дазай осторожно стискивает его плечо. — Для тебя единственный вариант — соглашаться на все их условия. Тебе нужно в больницу.
— Что за хрень ты несёшь? — рычит Чуя, бешено сверкая глазами. — Я не собираюсь ни на что соглашаться!
Вой сирен ещё никогда не был к ним так близок.
— Чуя. Для меня это освобождение, ты знаешь. — Дазай действительно надеется его убедить. — Но ты не должен погибнуть из-за меня. Ты вообще не должен погибнуть.
— Дазай. — Чуя в ответ яростно улыбается, и в его глазах Дазай не видит ничего, кроме обречённой готовности сделать то, что решил. — Я не пойду в тюрьму без тебя. Я вообще никуда без тебя не пойду.
Он давит на газ — дорога свободна — и тянется к Дазаю сам.
В его поцелуе больше нет сладости — только соль и отчаяние. И горечь, которой не было раньше. И бесконечная преданность. И любовь, которой оказалось слишком много, чтобы выжить, и слишком мало, чтобы просто жить.
Это его выбор — и Дазай принимает его.
Он не рад. Но и не огорчён.
Он просто знает, что так и должно быть.
Они бросают машину посреди трассы, но успевают пробежать переулками пару сотен метров прежде чем понимают, что это тупик и что Чуя больше не может бежать — кровь уже пропитала плащ и капает с полы на пыльный горячий асфальт. Полиция наступает на пятки и отрезает пути отхода, но слишком близко подходить к вооружённым профессиональным киллерам эти трусливые засранцы боятся.
Им нужна всего-то пара минут, чтобы собраться с духом.
— Ну что, — Чуя лихо улыбается, глядя на Дазая мутными от боли глазами, — сделаем всё тихо или устроим шоу, пока я не истёк кровью?
— Устроим, Чуя. — Дазай целует его сам, и этот поцелуй именно такой, каким и должен быть последний — быстрый, запечатлённый кровью и решимостью идти до конца.
Вместе.
— Помнишь Дубай? — Чуя улыбается и стискивает его руку горячими пальцами, пока полиция берёт их в кольцо.
— Конечно. — Дазай смотрит на него, пытаясь запечатлеть в памяти всё до последней морщинки, до последней капли крови на злом красивом лице. — А ты помнишь Осаку?
— Ты какие-то тупые вопросы задаёшь сегодня. — Чуя улыбается шало и безмятежно, проверяя обойму своего зиг зауэра. — В Осаке было круче всего.
— Я так и не отвёз тебя в Париж, — вспоминает Дазай. — Простишь меня?
Вытащив из кобуры пистолет, он передёргивает затвор.
Его путь к несбыточной мечте оказался долгим. Ну а мечта — не такой уж несбыточной.
— Может, ещё получится. — Чуя касается его щеки, размазывая по ней кровь и стирая слёзы.
Они оба знают, что не получится.
Дазай прижимается спиной к спине Чуи, целясь в образовавшуюся вокруг толпу полицейских и не обращая внимания на орущие сирены и истеричные требования бросить оружие. Со стороны это, пожалуй, выглядит как попытка дорого продать свою жизнь, но им вообще-то нужно выиграть всего пару секунд. Дазай знает, что копы не будут стрелять до тех пор, пока не начнут стрелять они, но сегодня бессмысленные убийства в его планы не входят.
₽
Только наполненные исключительным смыслом.
Он чувствует, как сердце начинает в предвкушении биться быстрее, и кажется, что Смерть и Неизвестность стоят совсем рядом, так близко, как никогда прежде.
Дазай действительно счастлив. Наконец он делает то, что придаёт его жизни смысл.
Он знает, что Чуя не промахнётся.
— Считай ты, — говорит Чуя, и в его голосе Дазай слышит улыбку.
— Три, — говорит Дазай.
— Мы приказываем вам бросить оружие!
— Два, — говорит Дазай.
— Немедленно сдавайтесь!
— Я люблю тебя, — говорит Чуя.
— Один, — говорит Дазай, поворачиваясь к нему.
Чуя улыбается и до боли сжимает его ладонь.
Дуло пистолета упирается в грудь.
Дазай закрывает глаза.
Токио. 2014. Одиннадцатое апреля. 15:24
Выстрел раздаётся неожиданно — слишком громкий, чтобы быть одиночным. Из второго