7 Часть
нет выбора. — Повернув голову, Чуя смотрит на него снизу вверх.
Дазай поддевает чокер на его шее пальцем, притягивает к себе, целует в губы многообещающе и неспешно до тех пор, пока Чуя не выдыхает:
— Ещё пара минут — и я вообще раздумаю куда-то идти.
— Боюсь, тогда нас не поймут, — ухмыляется Дазай и за руку тянет его к дверям.
Их один на двоих чемодан с минимумом вещей уже лежит в багажнике новой тойоты. За последнюю неделю они сменили четыре автомобиля и восемь отелей, нигде не задерживаясь дольше, чем на одну ночь.
Завтра они навсегда покинут Японию.
Дазай знает, что они вряд ли найдут для себя пристанище хоть где-то, но он нисколько не огорчён. Для бродячего пса весь мир — дом, и нигде дома нет. Но если ты не один, дом всегда рядом — в твоей душе.
Чуя великолепно водит машину — и Дазай получает очередную возможность полюбоваться им. Тем, как уверенно и свободно лежит на руле рука, тем, как расслабленно Чуя откинулся в кресле, чётким профилем на фоне окна, хитрыми довольными взглядами, которые Чуя кидает на него то и дело.
— Я начинаю нервничать, когда ты на меня так смотришь,— наконец говорит он со смешком.
— Как? — расслабленно спрашивает Дазай, не переставая смотреть.
— Как будто хочешь сожрать. — Чуя улыбается уже во весь рот.
— Примерно это я и хочу сделать. — Дазай подаётся к нему и, взяв за подбородок, разворачивает лицом к себе, чтобы поцеловать.
Если они разобьются, он будет, наверное, даже рад.
— Я веду машину, придурок, — мягко оттолкнув его, напоминает Чуя.
— Я просто не мог удержаться, — смеётся, откинувшись на спинку кресла, Дазай.
Им не нужен повод, чтобы почувствовать себя королями.
Ресторан сегодня закрыт на спецобслуживание для них двоих. И не только в целях безопасности. Просто Дазаю очень хочется как можно больше времени провести с Чуей наедине. Он не понимает, чем обусловлено это странное щемящее чувство в груди — чувство, как будто время утекает сквозь пальцы, как будто его у них остаётся всё меньше, и надо успеть хотя бы самое важное. Дочувствовать, донасладиться...
Долюбить.
Чуя расправляет салфетку и кладёт её на колени, вытаскивает из ведра со льдом бутылку «Шато Петрюс» и разливает его по бокалам, отмахнувшись от предложенной официантом помощи.
— За что будем пить? — спрашивает он, лукаво взглянув на Дазая.
А Дазай думает лишь о том, что Чуя, такой как есть, искренний, настоящий, до невозможности его, одинаково прекрасен в любом виде и ситуации: в дизайнерском костюме за столом дорогого ресторана, в окровавленной рваной одежде с пистолетом в руках в окружении десятков трупов, обнажённый — в его, Дазая, постели.
Наверное, это и есть любовь.
— За бродячего пса, — отвечает Дазай, поднимая свой бокал. Он не хочет пить за будущее — он совсем не уверен, что оно с ними случится.
Чуя удивлённо вскидывает бровь, но потом понимающе улыбается.
— За бродячего пса, — кивает он.
— За нас, — говорит Дазай. — За тебя, Чуя.
— За тебя, Дазай.
***
Дазаю двадцать четыре, и он даже подумать не мог, что однажды настанет время, за которое он будет просто и безоговорочно благодарен судьбе.
Большинству людей благодарить судьбу не за что.
Но ему повезло.
Он всё ещё не счастлив — потому что счастье придёт к нему лишь с тишиной. Но он благодарен судьбе за причину жить.
У этой причины яркие рыжие волосы, светлые злые глаза с застывшим во взгляде выражением превосходства, чётко очерченные красивые губы и лёгкий румянец на высоких скулах. Его причина жить курит полторы пачки в день, трахается как бог и стреляет без промаха. Его причина жить безжалостна и жестока, не признаёт полумер и отчаянно любит его.
Его причина жить — причина умирать для всех, кто встал у них на пути.
Дазай захлопывает дверь гостиничного номера и впечатывает Чую в стену, яростно целуя в шею. Стаскивает с него пиджак и отшвыривает в сторону, абсолютно не заботясь о его сохранности, несмотря на чёртову уйму денег, которую они убили на эти шмотки. Беспорядочно шарит руками по прижавшемуся к нему вплотную жаркому телу, сминает в руках мягкую ткань,