8 часть
стремясь добраться до обнажённой кожи и дурея от её вкуса и запаха, как будто впервые. Снова и снова — как будто впервые.
Каждый чёртов раз.
— Подожди, стой, Дазай! — Чуя перехватывает его запястья, заглядывает, чуть отстранившись, в лицо, и в полутьме Дазай не видит, а угадывает его улыбку. — Не торопись. Займись со мной любовью. Сейчас.
Займись со мной любовью...
Скажи, что любишь меня, Дазай...
Господи, ну почему он сам никогда не может догадаться первым?!
Дазай притягивает Чую к себе, как и всегда, наклоняясь, чтобы поцеловать его — а Чуя, как и всегда, запрокидывает голову и тянется к нему, обнимая за шею и чуть приподнимаясь на мысках. От ощущения невероятной, запредельной близости у Дазая горит в глазах и кружится голова. Он, словно во сне, переставляет ноги, ни на секунду не выпуская Чую из рук, целует, раздевая, трогая везде, куда получается дотянуться, и ему мало, мало, мало — всегда будет мало, никогда не будет достаточно.
— Иди ко мне, — зовёт Чуя, откидываясь спиной на кровать, тянет за руку, расстёгивая на нём брюки, приподнявшись, губами прижимается к шее, и Дазай позволяет себе раствориться в ощущениях, он будто пытается надышаться моментом, хоть и понимает, что бесполезно, что надышаться всё равно не получится.
Чуя в два счёта избавляет его от одежды, и Дазай вжимается в его тело, родное, обнажённое, прекрасное, скользит ладонями по бёдрам, позволяет ласкать себя в ответ, вслушивается в сладкие приглушённые стоны. Ему кажется, что он мог бы провести в этом миге вечность, застыть в нём, как пчела в янтаре — как тогда, когда впервые касался Чуи, впервые слушал, как он стонет, впервые переживал это странное незнакомое ощущение близости с другим человеком.
Он не ждал и никогда не хотел любви. Но любовь не спрашивает разрешения, чтобы войти в твою жизнь.
Как и смерть.
— Я люблю тебя, — шепчет Чуя и выгибается всем телом, когда Дазай входит в него, повторяя это снова и снова, как заведённый, до тех пор, пока кроме этих слов в голове и на губах Дазая не остаётся никаких других.
Дазай прижимает его запястья к подушке, не давая отстраниться, двигается в нём медленно и размеренно, всё сильнее задыхаясь уже не от возбуждения — от эмоций, и, срываясь вместе с ним в оргазм, целует в губы так, словно делает это в последний раз.
… После Чуя курит прямо в постели, не озаботившись тем, чтобы прикрыться. Дазай рассматривает его, обнажённого, великолепного, своего личного ангела смерти, всё-таки явившегося по его душу. Хотя, казалось, кому бы она была нужна.
— Дыру просверлишь, — улыбается Чуя, даже не скрывая, как ему приятно такое внимание.
— Поехали отсюда, — вдруг говорит Дазай то, чего меньше всего от себя ожидает — Сейчас. Немедленно.
— Сейчас? — Чуя удивленно смотрит на него. — К чему такая спешка?
— Чуя. Нам нужно уехать прямо сейчас. Просто поверь мне. Я чувствую. — Дазай подаётся к нему, сжимает горячие изящные пальцы в своих с такой силой, будто хочет превратить их в крошево. Он не узнаёт себя, но от неясного, всепоглощающего предчувствия беды у него сжимается сердце и холодеют ладони.
Чуя разглядывает его, сдвинув брови, будто пытается прощупать границу нормальности в человеке, для которого границ никогда не существовало. Но в конце концов кивает, пожимая плечами.
— Ладно. Хорошо. — Он накрывает ладонь Дазая своей и мягко, успокаивающе целует в губы. — Поехали. Одеться-то хоть успеем?