26 глава
От лица Мии
Прошло несколько дней. Дней, похожих на тёплый, густой мёд: сладких, медленных и невероятно целительных. Мы жили у него, и это уже не было просто «в гостях». Это стало «дома». Просто, естественно и правильно.
— Миш, сегодня ещё ехать костюм тебе смотреть или вообще заказывать? Давай быстрее, я уже собралась, а ты там что, опять второй час? — возмущалась я, постучав костяшками пальцев по косяку двери в спальню. Нашу спальню.
Помню, как на следующее утро после его поездки в город я проснулась не от жара, а от тепла. От его тепла. Он лежал рядом, крепко спящий, его рука тяжёлой и надёжной гирей лежала у меня на талии. Я не шевелилась, боясь спугнуть этот хрупкий момент. Просто смотрела на него, на расслабленные черты его лица, на тёмные ресницы, отбрасывающие тени на щёки, и думала:
Вот он.
Мой дом.
Позже, когда я окончательно окрепла, мы уехали с дачи, пообещав Марине и Виктору Михайловичу грандиозный банкет после премии — накрывать стол уже мы. Потому что я верила. Верила в него безоговорочно. Он обязан был взять эту награду. Он заслужил её всей своей кровью, потом и годами молчаливого ожидания.
— Иду, иду! — послышалось из глубины комнаты. На пороге появился он, нахмуренный и слегка помятый. — Ты же знаешь, как я ненавижу всю эту мишуру с нарядами...
Я только вздохнула, вспомнив, как в годы его молодёжки сама, с рулеткой и блокнотом, снимала с него мерки, а потом исчезала по магазинам с его картой, возвращаясь с идеально сидящими костюмами. Он терпеть не мог примерок, хождений по торговым центрам и выбора тканей. Для него это было пыткой похуже кросс-фита.
И вот мы уже ехали по городу. За окном царила оттепель.. Всё внутри меня и вокруг играло новыми, яркими красками. Я украдкой наблюдала за ним за рулём. За его профилем, за сосредоточенным взглядом, за сильными руками на руле. Это было странное и прекрасное чувство — моя жизнь так круто изменилась, и я не просто не жалела, я была безмерно благодарна. Мне было сложно рассказывать людям о своих мыслях, особенно о тяжёлых. Но ему — я могла. И, что важнее, у меня было это желание. Эмма была сестрой по духу, подругой, с которой можно всё. Но Миша... Миша был другим уровнем. Глубиной. Безопасностью. Любовью.
Спустя час в торговом центре
— Миш, тебе кто-нибудь говорил, что ты — ходячий шкаф ? — проговорила я, заглядывая в щель между шторками примерочной.
Внутри он стоял, развернувшись к зеркалу боком, в очередном классическом костюме тёмно-синего цвета. Ткань натянулась на его мощных плечах и бицепсах, будто вот-вот лопнет по швам. Он поймал мой взгляд в отражении и скривился.
— А-ха-ха-ха, возможно, возможно, — беззвучно рассмеялся он. — Мии, я очень устал. Давай завтра — раунд два?
Я отрицательно покачала головой, скрестив руки на груди. Он только тяжело вздохнул, плечи его опустились.
— Ладно, короче, я тоже устала от этих бесконечных коридоров и любезных консультантов, — сдалась я. — Так что сейчас едем к одной моей знакомой. Она все мерки снимет сама, и мы спокойно поедем домой.
Его лицо озарилось такой искренней, детской радостью, что я не удержалась и улыбнулась. Он был как большой ребёнок, которого только что освободили от ненавистного урока. Я закрыла шторку, услышав, как он начинает с трудом стягивать пиджак.
Пока мы перемещались между салонами, его несколько раз узнавали. Подходили подростки с восторженными глазами, просили селфи, взрослые мужчины кивали с уважением. Я отходила в сторону, наблюдая, как он, немного смущённый, но добродушный, общается с болельщиками. И сердце наполнялось гордостью. Не просто так. Он заслужил каждую частичку этой славы.
Час спустя, в уютной мастерской
— Тётя Надин, я приехала! — звонко объявила я, переступая порог небольшого, но удивительно стильного ателье. Воздух пах сукном, нитками и кофе.
Из-за стойки, заваленной рулонами тканей и журналами мод, поднялась женщина лет пятидесяти с тёплыми, умными глазами и седыми, аккуратно уложенными волосами.
— О-о-ой, моя хорошая Миечка! — её лицо расплылось в улыбке, и она открыла объятия. Мы крепко обнялись. Надин — подруга моей мамы с университета, а в детстве я часто оставалась у неё, когда родители были в разъездах. Она была моей второй мамой, строгой и бесконечно любящей.
— Рассказывай, что надо подшить? Или новое сшить?
— Вообще-то, я своего парня к вам привела, — ответила я, чувствуя, как от этих слов «своего парня» по щекам разливается тепло. — Ему нужен костюм. Хороший. На хоккейную премию.
Надин удивлённо подняла бровь, а потом её взгляд скользнул за мою спину. В дверях, слегка склонив голову, чтобы не удариться о косяк, стоял Миша. Он казался ещё больше в этом маленьком пространстве, полном хрупкой женственности.
— Здравствуйте, — тихо, почти застенчиво проговорил он.
Тётя Надин замерла на секунду, её глаза сузились, изучая его. А потом лицо её озарилось вспышкой узнавания и безудержной радости.
— Та-а-ак! Разберу! Габаритный, да не беда! Сошьём так, что загляденье! — она махнула рукой в сторону второй двери. — Иди, раздевайся в той комнате, скоро приду, мерки сниму.
Миша кивнул, бросив на меня взгляд «спаси меня», и скрылся за дверью. Мы остались вдвоём.
— О-о-ой, — прошептала Надин, прижимая руку к груди. — Да это же... лицо-то знакомое!
— Это Миша Орлов, — подтвердила я, и моя улыбка стала ещё шире.
— Тот самый Миша?! Из детства? Которого ты, бывало, за уши тащила, когда он вляпается? — её глаза округлились. — Господи, да вы... наконец-то! Я всегда знала! Всегда! — она снова обняла меня, тиская, как в детстве. — Молодец, девочка моя. Молодец, что не сдалась и дождалась своего счастья.
Мы ещё немного поболтали — о маме, о её делах, — а потом она, взяв сантиметровую ленту и блокнот, решительно направилась к Мише.
Спустя минут тридцать они вышли. Надин что-то оживлённо объясняла, показывая в блокноте, а Миша слушал, кивая с сосредоточенным видом. Мы приступили к выбору ткани. По факту, выбирала я, советуясь с Надин, потому что Мише позвонил кто-то из товарищей по команде, и он, с облегчением сказав «Доверяю твоему вкусу полностью», ушёл говорить на улицу.
Мы остановились на изысканной костюмной ткани светло-серого. Фасон решили сделать слегка oversize — свободный пиджак с мягкими плечами и прямые тоже свободные брюки. Нечто среднее между классической элегантностью и современной, расслабленной роскошью. Пока мы обсуждали детали, я приметила в витрине идеальную белую рубашку из хлопка — и купила её, не раздумывая. Платье для себя выбирать сегодня сил уже не было — этим я займусь с Эммой на неделе.
Когда я вышла из ателье, уже заметно стемнело. Миша стоял у машины, разговаривая по телефону, и улыбался так широко и беззаботно, что я не удержалась — достала телефон и сделала кадр. Его профиль на фоне вечернего города, освещённый фонарём, эта счастливая, чуть усталая улыбка. Я выложила фото в сториз без подписи.
Как только я подошла, он попрощался с собеседником.
— Чего лыбишься? — спросила я, подходя ближе.
Он усмехнулся, обнял меня за плечи и поцеловал в висок, а потом повёл к машине.
— Да Фил звонил, — объяснил он, заводим двигатель. — Жалуется, что они с Катей совсем зашиваются с двумя детьми. Сказал: «Миш, зарекись — больше одного не заводи, а то с ума сойдёшь». А-ха-ха!
Мы оба рассмеялись. Это был простой, бытовой, такой настоящий разговор о будущем, и от этого на душе становилось спокойно и радостно.
— Щас, может, за платьем тебе поедем? поинтересовался он, выезжая на основную дорогу.
Я тяжело, с чувством выдохнула, откинувшись на подголовник.
— Поехали лучше домой. На неделе прогуляюсь с Эммой, а сейчас я выжата как лимон. И не забудь, в пакете рубашка тебе. Нормальная, хорошая.
Он только согласно кивнул, и мы поехали. Домой. Это слово звучало теперь по-новому.
---
От лица Михаила
Эти несколько дней были... лучшими. После всей истории с дверью я уговорил Мию остаться у меня. Не как гостью, а просто — жить. Пока. И она согласилась. Мы не делали ничего особенного. Просто существовали в одном пространстве. Готовили завтраки (она готовила, я — мыл посуду), смотрели глупые фильмы, заказывали еду, когда лень было стоять у плиты. Мы просто лежали в обнимку и болтали обо всём на свете — от философии до сплетен о знакомых. Мне нравилось, нравилось до мурашек, что она начала рассказывать мне то, что творится у неё в голове. Я знал, как ей тяжело даются эти откровения, как она боится быть непонятой или обузой. Но она доверяла. И это было самым ценным подарком.
Покупка костюма, конечно, была отдельным квестом. Моё телосложение, накачанное для льда, всегда создавало проблемы с подбором одежды «с полки». В молодёжке всё было просто — Мия брала на себя весь этот ад. Но сейчас... сейчас было иначе. Мы делали это вместе. И даже через её лёгкое раздражение и моё ворчание сквозило что-то общее, своё.
А потом мы приехали к тёте Надин. Я узнал её сразу, хотя прошло много лет. Она, та самая строгая, но добрая женщина, у которой Мия часто гостила. И она... она похвалила меня. Не за голы или контракты. А за то, что я «не профукал своё счастье». Эти слова засели глубоко внутри, согревая.
Вернувшись домой, мы скинули куртки, и просто рухнули на диван в гостиной. Я лёг, она устроилась рядом Мы молчали. Но это было то самое, комфортное, насыщенное молчание, когда не нужно слов, чтобы быть на одной волне. Я обнял её, чувствуя, как её тело постепенно расслабляется.
— Миш... — её голос прозвучал тихо, задумчиво. — А за что ты в меня влюбился?
Я улыбнулся в её волосы, пахнущие её шампунем и чем-то ещё, просто её, и обнял крепче.
— Я тебя люблю просто потому, что ты есть, — ответил я честно. — А влюбился... Наверное, тогда, когда только заиграл в той, первой взрослой лиге. Помнишь? Ты сидела на самых дешёвых трибунах, но кричала так, будто от этого зависела жизнь вселенной. Потом у тебя болело горло, и я бегал в аптеку, покупал самые лучшие пастилки, какие нашёл. Потому что хотел заботиться. Хотел быть тем, кто приносит облегчение. Постепенно, день за днём, в моём сердце не осталось места ни для кого другого. Только твоё имя. Так я и жил. Когда собрался признаться, ты уже начала встречаться с Крисом. И я отступил. Не потому что разлюбил. А потому что хотел тебе счастья, даже если его источник — не я. Но что было раньше — не важно. Сейчас я люблю тебя. Просто потому что ты есть. Потому что ты — это ты.
Она замерла у меня на груди. Потом тихо фыркнула.
— Бляяя, Миш, я щас реветь начну, — проговорила она, и её голос дрогнул. Я почувствовал, как её щёки стали горячими.
— Зато правду сказал, — прошептал я, целуя её в макушку.
Мы ещё немного полежали, а потом пошли переодеваться в мягкие домашние вещи. Никаких дел делать не хотелось, поэтому на ужин заказали огромную пиццу с двойным сыром и пепперони, а потом устроились смотреть какой-то мелодраматичный сериал, который выбрала она. Я просто счастливо наблюдал, как она эмоционально переживает за героев, комментирует их поступки и тыкала меня в бок в особо трогательных моментах: «Смотри! Вот так надо!»
---
От лица Мии
Он любит меня просто потому, что я есть.
Уже глубокая ночь. Миша спал рядом, его дыхание было ровным и глубоким, а рука, даже во сне, лежала на мне, будто охраняя. А я переваривала его слова. Они звучали у меня в голове снова и снова, как заевшая пластинка прекрасной, но мучительной мелодии. Просто потому, что ты есть.
Боже. Он просто тихо, беззвучно любил меня. Годами. А мы... мы столько времени потеряли. Пока я бегала за миражом, за ветром в голове по имени Кристиан, он стоял в стороне и просто... любил. Меня.
По моим щекам скатилась первая горячая слеза. Потом вторая. Потом они полились ручьём, беззвучно, чтобы не разбудить его. Какой-то внутренний червячок, голос старой, недолеченной вины, начал шептать: Это ты виновата. Во всех его бедах. В его одиночестве в Казани. В его ночах без ответа. Ты могла всё понять раньше. Ты не сберегла его. Ты была слепа и глупа.
Чувство вины накатывало волнами, сдавливая горло, выжимая из глаз всё новые и новые слёзы. Я не могла так лежать. Я аккуратно, как диверсант, высвободилась из его объятий, скользнула с кровати и на цыпочках вышла в ванную. Не хотелось будить его в час ночи из-за очередного моего эмоционального шторма. Опять сорвалась. Как всегда. Неужели я всегда буду такой?
Я зажмурилась от яркого света, щёлкнувшего выключателем, и потом медленно открыла глаза, встретив в зеркале своё отражение. Лицо было красным, опухшим, глаза заплывшими. Видок, прямо скажем, так себе. Я не хотела, чтобы он видел меня такой. Снова слабой. Снова сломленной. Он же устанет. Устанет меня спасать, успокаивать, собирать по кусочкам. Да, он любит. Но любовь — не бездонная пропасть. Её можно истощить.
«Я слишком сильно его полюбила, — пронеслось в голове. — И теперь боюсь его... задушить этой любовью, своим страхом, своей неустойчивостью».
Спустя минут десять беззвучных рыданий я пыталась дышать глубже, по методикам, которые вычитала у терапевта. Умылась ледяной водой, пытаясь снять отеки с лица. Потом, сделав последний глубокий вдох, вышла из ванной, надеясь, что он крепко спит.
Как только я приоткрыла дверь спальни, мягкий свет ночной лампы упал мне на лицо. Он не спал. Лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел прямо на дверь. Его взгляд был не сонным, а ясным и полным тихой тревоги.
— Мими, ты себя хорошо чувствуешь? — спросил он тихо, но чётко.
— Да, всё хорошо, — мои губы сами собой сложились в подобие улыбки. — Просто... не спалось. Воды попить ходила.
Я пролезла под одеяло, повернувшись к нему спиной. Чувствовала, как его взгляд изучает мой затылок, мои плечи.
— Ми, — его голос стал ещё мягче. — Если тебя что-то тревожит, ты можешь мне об этом рассказать. Если не хочешь говорить — просто скажи, как я могу тебя поддержать. Выслушать? Просто обнять? Или дать совет, если он нужен?
Он говорил это без упрёка, без раздражения. С такой чистой, безоговорочной заботой, что плотина внутри прорвалась окончательно. Я снова заплакала. Тихо, но уже не скрывая. Он тут же придвинулся, обвил меня руками сзади и притянул к себе, крепко, надёжно. Я плакала, уткнувшись лицом в него, а он молча гладил меня по волосам, по спине, будто укачивая.
— Прости... — выдохнула я сквозь слёзы. — Миш, спасибо тебе... что любишь меня. Такую... сложную. Что спасаешь меня постоянно. Мне это... мне это помогает. Но я боюсь, что это тебя утомляет...
Он поцеловал меня в макушку, и его губы были тёплыми и твёрдыми.
— Все для тебя, Мими, — прошептал он прямо мне в ухо. — Я люблю тебя и верю в тебя так же, как и ты — в меня. Я готов быть рядом в любой твоей буре. Просто потому что ты — это ты. И спасибо тебе. За то, что делишься со мной этим. Для меня нет большей чести, чем знать, что ты мне доверяешь свою уязвимость.
Я перевернулась к нему лицом, вглядываясь сквозь слёзы в его глаза. В них не было усталости или раздражения. Только любовь. Глубокая, как океан, и спокойная, как зеркальная гладь озера на рассвете. Он стирал слёзы с моих щёк.
И мы лежали так, в обнимку, и он начал рассказывать. Сначала ничего. Просто лёгкие, смешные истории из хоккейной жизни. Про то, как Вася, наш вратарь, однажды забыл коньки на базе и пришлось срочно искать ему замену. Потом перешли на другие темы — наши планы на отпуск, про то, как мы переделаем гостиную, про собак, которых когда-нибудь заведём. Он мягко, ненавязчиво разбивал мои тёмные мысли светом простых, бытовых, счастливых «когда-нибудь». Его голос, низкий и ровный, был лучшим успокоительным.
Где-то к половине третьего ночи моё дыхание окончательно выровнялось, слёзы высохли, а тяжесть в груди растворилась. Я уснула, прижавшись лбом к его груди, под ритм его сердца. И последней мыслью было: Он не устанет. Потому что это не «спасение». Это — любовь. И мы учимся ей друг у друга.
---
От лица Михаила
Ночь вроде шла спокойно. Но я почувствовал, как она аккуратно выбирается из моих объятий. Потом приглушённые звуки из ванной. Слабый всхлип, сдерживаемый стон. Я понял. Не сразу, но понял. Дать ей время. Дать пространство для этих слёз, которые, видимо, копились. Не лезть сразу с вопросами. Просто... быть начеку. Быть готовым, когда она вернётся.
Когда она вошла, притворяясь, что всё в порядке, у меня сжалось сердце. Её лицо, даже в полумраке, было опухшим от слёз. Она пыталась улыбаться. Это было самое душераздирающее зрелище. Я не стал притворяться спящим. Включил свет, чтобы она видела — я здесь. Я жду. Не для того, чтобы давить. А для того, чтобы просто быть рядом, если понадоблюсь.
И когда она наконец разрыдалась в моих объятиях, я почувствовал не раздражение, а... облегчение. Потому что она делилась. Доверяла мне свою боль, свой страх, свою неуверенность. Для человека, прошедшего через ад газлайтинга, где слёзы были слабостью, за которую наказывали, — это был огромный шаг. Я просто держал её. И говорил правду. Ту, в которую верил всем сердцем.
А потом, когда самый острый приступ прошёл, я начал говорить о чём-то другом. О чём-то лёгком, хорошем, смешном. Чтобы переключить её мозг, увести от спирали самобичевания. Чтобы она помнила, что мир — это не только её внутренние демоны, но и наши общие, светлые планы.
И она уснула. Спасибо, Господи, уснула. Я ещё долго лежал, слушая её ровное дыхание, чувствуя, как её тело полностью расслабляется в моих руках. И клялся себе, что буду всегда помнить: её слёзы — не обуза. Это доверие. И я сделаю всё, чтобы она всегда чувствовала себя в безопасности, чтобы плакать, смеяться или просто молчать — у меня на груди. Просто потому что она есть.