24 глава
От лица Мии
Я проснулась от странного, всепоглощающего жара. Казалось, моё тело бросили в раскалённую печь. Я мгновенно пришла в себя, первая мысль — о нём. Аккуратно, почти не дыша, я дотронулась тыльной стороной ладони до его лба. Он спал крепко, его кожа была прохладной и сухой.
Слава Богу, с ним всё в порядке, — пронеслось в голове, принося слабое облегчение.
Мои часы в полумраке показывали 05:35. Тишина в доме была абсолютной. Нужно было померить ему температуру наверняка, пока он спит. Я осторожно, начала выбираться из тёплых объятий одеяла и его руки, лежавшей у меня на талии. Когда я поднялась, мир на секунду качнулся, в висках застучало.
Просто резко встала, — отмахнулась я от тревожного звоночка и на цыпочках двинулась в сторону нашей импровизированной аптечки, где лежал градусник.
Мне удалось аккуратно, не разбудив его, поставить ему термометр. Пока ртутный столбик полз вверх, я сидела на краю дивана, чувствуя, как жар накатывает волнами, а в горле першит сухостью. Наконец, 36.7. Выдох облегчения вырвался сам собой. Наверное, просто вчерашний стресс и переживания, вот организм и среагировал. У него всё хорошо, он выздоравливает.
А вот моё собственное состояние вызывало всё больше тревоги. Сухость во рту стала невыносимой. Я пошла на кухню, мои шаги по прохладному полу казались громкими в тишине спящего дома. Налила стакан воды из кувшина, подняла его дрожащими руками. Первый, долгожданный глоток прохладной влаги... И тут мир перевернулся. Головокружение накатило с такой силой. В глазах поплыли чёрные пятна, звуки стали приглушёнными, будто из-под воды. Я попыталась ухватиться за край стола, но пальцы скользнули по гладкой поверхности. Последнее, что я почувствовала — звонкий хруст разбивающегося стекла где-то очень далеко, а потом — ничего.
---
От лица Марины
— Вить, слышишь? Чего-то на кухне грохнулось... Может, воры? — я шепотом принялась тормошить мужа, сама уже сидя на кровати и прислушиваясь к звенящей тишине.
Тот только мычал, переворачиваясь на другой бок.
— Ну, че ты выдумываешь... Дай поспать. Рассвета ещё нет.
Я отмахнулась, не в силах игнорировать ледяной комок тревоги под ложечкой. Соскочила с кровати, накинула халат и с цоканьем и тяжёлыми вздохами двинулась к двери. За мной нехотя поплёлся и Виктор, ворча что-то невнятное про «бабьи фантазии».
Он шёл впереди, спускаясь по лестнице. И вдруг замер.
— Японский городовой... — выдохнул он вместо ругательства, и в его голосе прозвучала та самая, знакомая мне по экстренным ситуациям, стальная нотка.
Он рванул вниз быстрее, я – за ним. Свет на кухне не горел, но в сером свете зимнего утра, лившемся из окна, картина открылась чёткая и пугающая. Мия лежала на полу бездвижная, бледная, как полотно. Вокруг неё сверкали на свету осколки разбитого стакана, и с её ладони, нелепо раскинутой, медленно, почти нехотя сочилась тонкая струйка крови.
— Блять, Вить, тащи её на диван! Щас за нашатырём! — мои команды вырвались на автомате, пока муж, собрав всю свою тренерскую мощь, осторожно, как хрустальную вазу, поднял девочку на руки.
На наш шум, как мышины, выскользнули из своих комнат Аня и Катя.
— Т-ё-ё-ёть, шестъ утра... Че вам не спится? — сонно пробурчала Катя, протирая глаза.
Я уже не слушала, рылась в аптечке. Виктор тем временем уложил Мию на диван в гостиной. Девочки, увидев её, мгновенно протрезвели. Аня, не говоря ни слова, кинулась за бинтом и антисептиком.
— Марин, что случилось? Боже... — шептала Катя, уже присев рядом и осторожно отводя со лба Мии слипшиеся от пота волосы.
В этот момент на пороге появился он. Спавший капитан, с взъерошенными волосами и следами подушки на щеке.
— Виктор Михайлович, что за суета утром? Вас слышно на втором этаже, — он говорил растерянно, оглядывая нас. — Где Мия? Я её найти не могу...
Наконец-то мои пальцы нащупали маленький пузырёк. Виктор, не дожидаясь, взрылся. Вся его накопленная за ночь тревога, страх и отеческая злость выплеснулись наружу.
— Ты блять хоть смотришь, где твоя дама сердца ходит?! — его голос, обычно такой басистый и уверенный, сейчас был сдавленным от ярости. — Она в обморок пизданулась, пока ты там дрыхнешь! И вся горит, как печка! Это ты её, блядь, заразил!
Я видела, как лицо Миши стало абсолютно бесстрастным, будто он не понял слов. Но это было оцепенение. Шок. Потом он медленно, будто сквозь воду, подошёл к дивану. Девочки расступились. Он опустился на колени рядом, его большая, сильная рука осторожно, с невероятной нежностью обхватила окровавленную ладонь Мии. В его глазах, таких тёмных, мелькнул настоящий, животный страх. Я успела смочить ватку и поднести Мие под нос.
— Кхм... кх-кхм... — она закашлялась, её веки затрепетали.
Мы все, как по команде, выдохнули.
---
От лица Мии
Первым ко мне вернулось обоняние. Резкий, удушающий, будто бьющий по мозгам запах. Потом слух: далёкие, приглушённые голоса. Я закашлялась, пытаясь отогнать эту вонь, и мир медленно начал проступать из серого тумана. Сначала расплывчатые силуэты, потом — лица. Напряжённое, заботливое лицо тёти Марины, склонившееся надо мной. За её плечами — перепуганные лица Ани и Кати. Рядом, будто вырезанный из гранита, стоял Виктор Михайлович, и его взгляд был направлен куда-то мимо меня, полный немой ярости. И тут я почувствовала — мою руку кто-то держит. Не просто держит, а обхватывает так, будто это самое хрупкое и драгоценное сокровище. Повернула голову — и утонула в его глазах. В глазах Миши. Они были огромными, тёмными от ужаса, и в них читалась такая вселенская вина и боль, что мне захотелось тут же его обнять и сказать, что всё в порядке.
Я попыталась улыбнуться, чтобы всех успокоить. Голос вышел хриплым и слабым.
— Ребят... простите, что всех так подняла рано... Не хотела пугать. И Виктор Михалыч, мне щас полегчает, я всё уберу за собой... Только не стойте с таким взглядом, будто кого-то убить собрались, ахахаха...
Моя попытка рассмеяться обернулась новым приступом головокружения и тошноты. Я сглотнула.
— Ну ты дурочка, что ли? Бог с ним, с порядком! — рявкнул Викторович, и его взгляд, испепеляющий, переметнулся с меня на Мишу. — Слава Богу, мы проснулись и тебя заметили, а не как твой кавалер — спал до победного!
Марина лишь покачала головой, а девочки, получив от неё кивок, ретировались, наверное, чтобы не мешать. Я снова повернулась к Мише, к этому большому, растерянному мальчишке, сидящему у моих рук.
— Ты чего подорвался? Как себя чувствуешь? Иди спать, я щас тоже полежу и потом пойду...
Он смотрел на меня, и казалось, он вот-вот разрыдается от бессилия. Но прежде чем он успел открыть рот, снова вмешался Виктор.
— Миш, вот блядь, че тебе так везёт! Мия сама чуть копыта не отбросила, а переживает о тебе!Цфу ! Нахуй! — он выпалил это и, круто развернувшись, вышел на улицу, хлопнув дверью. Марина, бросив на нас взгляд, полный и понимания, и упрёка, пошла за ним.
В наступившей тишине его голос прозвучал тихо, но с такой сокрушительной искренностью, что у меня снова запершило в горле.
— Мими... прости меня, пожалуйста. Что заразил тебя. Что не пришёл на помощь. Ты даже сейчас лежишь... и спрашиваешь, как я. Мия, я очень тебя люблю. И переживаю за тебя. Так что сегодня — целый день ты на мне. Я хочу о тебе заботиться. Я могу. Я чувствую себя лучше всех.
Он говорил, стараясь, чтобы голос не дрожал, и его пальцы осторожно переплелись с моими. Я слабо улыбнулась и свободной рукой погладила его мягкие, вьющиеся волосы.
— Тебе не за что просить прощения. Но я согласна. Полностью. На твою заботу.
Он улыбнулся в ответ, и это была такая облегчённая, счастливая улыбка, что стало чуточку теплее. Потом он, без лишних слов, аккуратно подсунул руки под меня, поднял, как перышко, и отнёс на наш диван, укутывая одеялом с той нежностью, на которую, казалось, способны только самые сильные мужчины.
В комнате уже не спали — Катя и Аня сидели на своём диване, наблюдая за нами. Как только Миша отошёл за градусником, они подошли.
— Мия, ты нас так напугала... К нам даже Эмилия забегала, спрашивала, что случилось, — прошептала Катя, гладя меня по плечу.
— Ой, да ладно вам... Меня больше напрягает Виктор Михайлович. Уж больно сильно он Мишу винит, хоть он тут и ни при чём...
Девочки только переглянулись и тяжело вздохнули — они-то понимали эту мужскую, гипертрофированную опеку. Мы поболтали ещё минутку, пока не вернулся Миша. Он одним взглядом, твёрдым и спокойным, «разогнал» девочек, сунул мне градусник и, бросив: «Лежи», — пошёл убирать осколки на кухне.
Ровно через пять минут он вернулся, забрал градусник и посмотрел на шкалу. Его лицо стало серьёзным.
— Тридцать девять , — произнёс он, и мы оба тяжело вздохнули.
— Щас воду принесу и таблетку. Лежи.
Я только кивнула, чувствуя, как слабость снова накрывает с головой. Он вернулся не только с водой и лекарством, но и с парой леденцов в яркой обёртке.
— Ты до сих пор помнишь, как я ненавижу пить таблетки без заедалки? — улыбнулась я, глядя на конфеты.
Он согласно мотнул головой, и в его глазах мелькнула тень старой, давней нежности — он помнил все мои дурацкие привычки. Он усадил меня, подал таблетку, потом стакан, потом конфету, наблюдая, как я глотаю, будто от этого зависела жизнь вселенной. Потом велел лечь и, не спрашивая, немного приподнял мои ноги, подложив под них свёрнутое одеяло. «Чтобы кровь к голове прилила», — пояснил он тихо. А потом его большие, тёплые ладони начали делать мне лёгкий массаж ступней, потом икр. От его прикосновений, от этой простой, невербальной заботы, по телу разливалось спокойствие.
Потом он лёг рядом, обнял за плечи и начал рассказывать. Истории из Казани. Смешные, нелепые, трогательные. Про первую квартиру, про соседа-барабанщика, про то, как они с ребятами готовили пельмени и устроили потоп. Его голос, низкий и ровный, был лучшим лекарством. Я не хотела спать, боясь, что жар снова накатит, и он, понимая это, просто говорил. И вот в этой тихой, уютной бухте, которую мы создали вдвоём, раздался стук в дверь.
Вошла Марина. На её лице была смесь беспокойства и усталости.
— Мишка, иди-ка, успокой Витю, — тихо сказала она. — А то он нервный какой-то после... всего этого. На улице сидит, курит, не подходи.
Я с беспокойством посмотрела то на неё, то на Мишу. Он встревоженно сжал моё плечо, потом поцеловал в лоб, быстрый и твёрдый.
— Я мигом. Ты лежи. Никуда не вставай, слышишь? — его приказ прозвучал мягко, но не допускал возражений.
И он ушёл. А я осталась лежать, слушая, как за окном воет ветер, и беспокойство за него, за их разговор, начало разъедать душу сильнее любой температуры.
---
От лица Михаила
Встреча с Виктором Михайловичем на морозном воздухе была, как выход на лёд перед решающим матчем. Напряжённой и важной. Я вышел, вдохнув полной грудью колкий, обжигающий лёгкие воздух. Он сидел на той самой скамейке в саду, где всего сутки назад я признался Мие в любви. Сейчас это место казалось ироничным символом — начало счастья и тут же первое испытание.
Он курил. Я подошёл и молча сел рядом. Мороз сразу же начал пробираться сквозь тонкую спортивную куртку.
— Че приперся? — хрипло бросил он, не глядя на меня.
— Виктор Михайлович, — начал я, подбирая слова. — Что это за концерт был утром? Да я и без вас чувствую себя последним говнюком. Я сейчас пытаюсь заботиться о Мие как могу. И вместо того чтобы сидеть с ней, помогать ей хотя бы своим присутствием, я тут сижу и должен успокаивать вас.
Он медленно повернул ко мне лицо. На нём не было больше той слепой ярости. Была усталость. И что-то ещё — понимание?
— Блядь, Миш... — он протёр ладонью лицо. — Вот я смотрю на вас и вспоминаю себя с Маринкой. Как две капли воды, ей-богу.
Я удивлённо посмотрел на него, не ожидая такого поворота.
— Она тоже такая была, по молодости. Вся в меня, холила, лелеяла... — он усмехнулся, но в усмешке была горечь. — Помню, как-то на сборах заболел, не долечился, приехал домой. Маринка меня выходила. Потом сама свалилась. Первые дни она ещё держалась, а я... дурак, верил, когда она говорила, что всё нормально. А потом как-то прихожу с тренировки... а её нет. Ищу. А она лежит на кухне, тоже без сознания. Стекло разбитое, кровь... — его голос на секунду сорвался. Он затянулся, чтобы собраться. — Я её в больницу отвёз. Там она, по-моему, месяц пролежала. Не помню уже, как болячка называлась. Но этот момент... он у меня перед глазами до сих пор стоит. С тех пор я с ней как с хрустальной вазой. Хоть она и обижается иногда. Говорит: «Вить, не души». А я не могу. Понимаешь?
Его слова вонзились в меня острее любого упрёка. Я понял. Понял всё. Это был не выпад,. Это был страх. Патологический, выжженный в памяти ужас потерять самого дорогого человека из-за собственной невнимательности.
— Викторович, — сказал я тихо. — Сначала хоть бы сказали. Там Мия на нервах, да и ребята в непонятках, чего вы орали. Я вас понимаю. Причём отлично. Я ж вам не рассказывал, как у нас всё было...
Он приподнял бровь, давая понять, что слушает. И я начал. Всю нашу историю. Про дружбу, которая всегда была больше. Про моё немое обожание, про её выбор Криса, про моё отчаяние и отъезд. Про письмо. Про её побег и моё возвращение. Про медленное, осторожное восстановление доверия. Я говорил без прикрас, опуская лишь самые постыдные для Мии детали. Говорил о страхах, о боли, о том, как она училась заново доверять не только миру, но и самой себе. И о том, как я клялся себе, что никогда, ни при каких обстоятельствах, не причиню ей вреда и буду беречь её сильнее собственной жизни.
Мы просидели так, может, полчаса. Мороз пробирал до костей, но разговор был горячим и насущным. Когда я закончил, Виктор Михайлович долго молчал, смотря куда-то в сторону заснеженного леса. Потом протянул руку.
— Ну, Миша... Мужик. Уважаю. Правильно поступал. Ждал. Молодец.
В этих простых словах было больше понимания и одобрения, чем в любых длинных речах. Мы ещё немного посидели в тишине, и на душе стало легче. Непростой разговор был необходим. Мы встали и пошли к дому.
И вот на пороге, босая, закутанная в одеяло, с лихорадочным румянцем на щеках, стояла она. Моя Мия. Глаза её были огромными от беспокойства.
— Э-эй! Ты чего тут стоишь?! Ещё и босая! — мой голос прозвучал резко от внезапного страха за неё. Я в два шага преодолел расстояние, подхватил её на руки, чувствуя, как всё её маленькое тело горит сквозь одеяло. — Все, иди отдыхать, нарушительница спокойствия.
Она улыбнулась мне, и это была такая широкая, счастливая улыбка, полная доверия и облегчения, что моё сердце ёкнуло и забилось с новой силой. Я просто любил её. Безумно.
В этот момент в прихожей началось движение. Ребята спускались с вещами.
— Так, мы, наверное, домой, — сказал Фил. — А то тут у вас полный лазарет развернулся, мы только мешаться будем.
Мия в моих руках засуетилась, забормотала, что и ей пора, что она не хочет больше никому причинять неудобства. Но Марина, появившаяся из кухни, тут же пресекла это твёрдым: «Ты, милочка, никуда не едешь, пока не оклемаешься. Сиди тут, выздоравливай. Под нашим присмотром».
Мы проводили всех — ребят. В доме вдруг стало тихо, пусто и... по-домашнему уютно. Остались только мы, Викторович и Марина. Я отнёс Мию обратно на диван, укутал.
— Ми... — прошептал я, укладываясь рядом и притягивая её к себе, чтобы согреть. — А ты знала, что я тебя люблю?
Она, уже почти спящая, повернула ко мне лицо. Её губы тронула слабая, но безмерно нежная улыбка.
— И я тебя, Миш... — выдохнула она, и её дыхание стало ровным и глубоким.
И она уснула. Под мои тихие, бессвязные рассказы о смешных случаях на тренировках, о том, как я скучал по ней все эти годы. Она уснула, доверчиво прижавшись ко мне. А я лежал и слушал её дыхание, чувствуя, как жар постепенно сдаёт позиции, и думал, что самая большая победа в жизни — не на льду, а вот здесь, когда тебе доверяют самое ценное — свою слабость. И я поклялся себе про себя, что оправдаю это доверие. Всегда.