21 глава
От лица Мии
Это был пиздец. Чистой воды.
Чуть больше двух недель я жила в странном режиме ожидания и беспокойства. Нормального общения с Мишей не было. После провала в первом раунде плей-офф его поглотила чёрная дыра. Сначала были изнуряющие тренировки, потом краткий, усталый отдых, который сложно было назвать отдыхом, потом снова лёд. Он съездил в Челябинск выиграл один матч. Остальные три матча, проиграл.
Я звонила. Он звонил. Но в его голосе, всегда таком тёплом и уверенном, теперь звучала плоская, безжизненная усталость. Фразы были короткими, паузы — длинными. Я слышала, как он силится сделать голос бодрее, и это разрывало сердце. «Всё окей, Мим, просто устал. Сезон тяжёлый». Но я-то знала. Знаю его. Это была не усталость. Это было подавление. Глубокая, тоскливая яма, в которую он провалился.
Войти в первый раунд — для многих болельщиков это уже было огромным успехом. «Молодцы! Вернули команду в элиту!» — кричали заголовки. Но для него, для перфекциониста Миши, который отдавался игре без остатка, это было поражение. Личное. И его это сломало.
Теперь сезон заканчивался. Скоро определят победителя кубка (уже не нас). А потом — ежегодная хоккейная премия, главный светский хоккейный event года. Миша как-то обмолвился, что пресс-служба «намекала» на возможные номинации — «лучший капитан», «лучший нападающий». Но в его тоне не было ни счастья , ни даже надежды. Была пустота. «Посмотрим, что будет на самом деле».
— ...Да, Эм, с понедельника уже начинаю работать в новом офисе. Коллектив хороший, мне всё нравится. Плюс гибкий график — могу выбирать дни для работы из дома, — рассказывала я подруге, стараясь сосредоточиться на чём-то позитивном.
— Вау, ну это круто! — её поддержка всегда была искренней.
— Слушай, я думаю сегодня съездить к Мише. Что-то он в последние дни... Я чувствую, что с ним неладно.
— Если ты так думаешь — конечно, съезди. Я ему вчера звонила — он какой-то... отстранённый. Говорит «нормально», а в голосе — сплошное «плохо».
Мы ещё поболтали, и я пошла собираться. Оделась просто, но со смыслом — в удобные джинсы и старый свитер. Немного подкрасилась, чтобы не выглядеть призраком. По дороге заехала в магазин, набрала его любимых вкусняшек — того печенья с шоколадом, которое он уплетал во время просмотра фильмов, и фруктового чая, который пил после тяжёлых игр.
Уже садясь в машину, я увидела на экране звонок с незнакомого номера. Обычно я не беру. Но в этот раз что-то ёкнуло внутри — надо взять.
— Алло? Кто это?
— Алло! Это Фил, товарищ Миши! — в трубке прозвучал низкий, беспокойный голос. — Мне Катя номер твой дала. Слушай, я хотел спросить... как там Миша? Он трубки не берёт, на сообщения не отвечает. Мы все волнуемся.
Лёд страха сковал грудь.
— Миша... не очень, — честно призналась я. — Я с ним созванивалась на протяжении всего плей-офф, но сейчас он... как в штопор вошёл. Может, ты знаешь, почему?
На той стороне провода раздался тяжёлый, многословный вздох.
— Да, блядь... Дело в том, что многие СМИ и часть «горячих» болельщиков делали на нас большие ставки в плей-офф. Не только на победу команды, а лично на него — на голы, на результативность. А когда мы проиграли... его начали топить. В соцсетях, в комментариях. Не просто критиковать игру, а переходить на личности. Говорили, что он «раздутый зарплатой бездарь», что «прошлые успехи — случайность». И, кажется, ещё что-то было... что-то личное, из прошлого. Он вёл себя стойко, но внутри, я чувствую, всё просело.. Ты... ты попробуй его вытащить, а? К премии надо прийти в форме. Он вроде должен быть номинирован.
Я сжала телефон так, что пальцы побелели.
— Да... Я щас как раз к нему еду. Попытаюсь. Спасибо, что сказал. Передавай привет Кате.
— Держись. И ему передавай, что мы все с ним. Пока.
Дорога до его дома заняла двадцать минут, но казалось, что прошла вечность. Хорошо, что он когда-то, ещё в начале сезона, дал мне запасные ключи — чтобы поливать цветы, пока он в разъездах. «На всякий случай», — сказал он тогда. Вот и настал этот «всякий случай».
С пакетом в дрожащих руках я подошла к двери. Сердце колотилось, отбивая тяжёлый, тревожный ритм прямо в ушах. Я вставила ключ, открыла.
В квартире пахло затхлостью, несвежим воздухом и сладковатым, тошнотворным запахом забродившего алкоголя. В гостиной был полумрак — шторы задернуты. Я прошла в спальню.
Он лежал на боку, накрывшись одним краем одеяла, спиной к двери.
— Подъём, гражданин! — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал бодро, но не резко. — На часах час дня, а ты спишь. Давай, просыпайся.
Из-под одеяла послышалось невнятное мычание.
— М-м-м... У меня галлюцинации, или это Мия? — его голос был хриплым, пропитанным сном и чем-то ещё.
— Это я, Мия. Можешь потрогать — я вполне реальный человек. А теперь вставай. Квартиру надо проветрить и убраться. Здесь, прости, пахнет не очень.
— А если мне лень? — он сонно проговорил, не открывая глаз.
Я села на край кровати. Вблизи он выглядел ещё хуже. Тёмные круги под глазами, щетина.
— Мой хороший, от тебя несёт лёгким, но ощутимым амбрэ вчерашней алкашки. Так что в твоих же интересах как можно быстрее пойти помыться, потом поесть, а уж потом — убираться. А не разлагаться тут на кровати. — Я старалась улыбаться как можно нежнее, но внутри всё сжималось от боли за него.
Он медленно перевернулся и открыл глаза. Они были потухшими, без привычного блеска.
— Мия... а если так и нужно? Разлагаться? — он сказал это тихо, но с такой горькой искренностью, что у меня перехватило дыхание. — Ведь я не оправдал надежд. Ничьих. Даже тех денег, которые мне платят...
Вот оно. Ясно, как день. Проблема была не только в поражении. Она была в этом чувстве — что он подвёл. Всё и всех. Я поняла это мгновенно. Мне захотелось плакать, но вместо этого я аккуратно легла рядом с ним, и он словно ища защиты, придвинулся и прижался лбом к моему плечу.
— Ты это считаешь только из-за одного плей-офф, — сказала я мягко, запуская пальцы в его короткие, тёмные, вьющиеся волосы. — Ты отлично сыграл весь сезон. Просто в этот раз не получилось. Но ты всегда оправдывал мои надежды. Для меня ты всегда был и остаёшься самым лучшим. хоккеистом. Человеком.
Он замолчал, прижавшись ко мне крепче. Потом тихо спросил:
— Ты правда так считаешь?
— Да, — ответила я без тени сомнения. — Правда.
На его лице, пусть и уставшем, появилась слабая, но настоящая улыбка. Мы ещё немного полежали в тишине, и я почувствовала, как напряжение в его теле понемногу начинает отпускать. Потом я аккуратно поднялась.
— А теперь марш в душ! Я пока проведу ревизию на кухне.
На кухне картина была удручающей. Пустые бутылки из-под пива, засохшая пицца в коробке, немытая посуда. Мышь бы и правда повесилась. Я распахнула окна настежь, впустив в душную клетку струю холодного, свежего воздуха. Потом начала собирать мусор.
— Бляяя, че так холодно? — его голос раздался с порога. Он стоял, вытирая волосы полотенцем, в простых спортивных штанах и белой футболке. Выглядел чище, но всё ещё потерянно.
— Проветриваю твоё логово. А теперь, мой друг, берём тряпки и начинаем наводить марафет. Всё, что не прибито, — моется.
— Миими... — он вздохнул, облокотившись на косяк. — Зачем ты вообще вытаскиваешь меня из этого болота? Может, мне нравится в нём сидеть? А?
Я тяжело вздохнула, встала напротив него. Из меня чуть не вырвалось: «Потому что я люблю тебя!» Но страх — страх спугнуть, страх сделать неловко, страх быть неправильно понятой — заставил проглотить эти слова. Вместо них я сказала то, что было не менее правдой:
— Потому что ты мне очень дорог. И я не могу просто смотреть со стороны, как мой лучший друг медленно тонет. Так что просыпайся. Продукты привезут через час. А пока — генеральная уборка.
Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, а потом махнул рукой.
— Ладно-о-о... Тиранила.
Я заставила его найти все возможные тряпки и хоть какие-то моющие средства. В арсенале нашлись только жидкое мыло и средство для стёкол. «Ну и ладно, — подумала я, — справимся».
— Миш, включи музыку, а то скукота, — попросила я, начиная мыть стол.
Он кивнул, подключил телефон к колонке. Первым заиграл какой-то старый, заводной хит. Потом — клубные треки. А потом... Потом полилась очень нежная, лиричная песня. Я поймала его взгляд, стоя у раковины, и устроила ему мини-концерт. Взяла бутылку с моющим средством вместо микрофона и запела, глядя прямо на него, вкладывая в каждое слово то, что не решалась сказать прямо:
«Люблю каждой взорванной ночью,
Каждой недописанной песней...
Я тебя люблю беспредельно и прочно,
А иначе мне не интересно.
И на меньшее я не согласна...»
Он смотрел на меня. Не просто смотрел — впитывал взглядом. В его глазах, таких уставших, появилось что-то живое — удивление, признательность, какая-то глубокая, тихая радость. И в этот момент ему резко позвонил телефон. Он спрыгнул с подоконника, где сидел.
— Алло? Да... Да, со мной всё нормально. Понял... Круто, что номинировали... Да, окей, у меня будет +1... Спасибо, пока!
Он бросил телефон на диван и в два шага оказался рядом со мной, схватив меня в крепкие, радостные объятия и закружив.
— Меня номинировали! На лучшего капитана и лучшего нападающего! Мими, ты слышала? А-а-а!
Мы кружились посреди полуубранной кухни, смеясь, и на секунду он снова стал тем самым Мишей — сильным, счастливым, полным жизни.
— Ты... пойдёшь со мной на премию? — спросил он, отпуская меня, но держа за руки. В его глазах была надежда.
Я задумалась всего на секунду. Не из-за сомнений, а чтобы перевести дыхание.
— Да, — ответила я твёрдо. — Пойду.
Он сиял. Но наш момент счастья оборвал звонок в домофон — курьер с продуктами. Миша, несмотря на мои протесты, оплатил всё сам. «Ты уже достаточно для меня сделала», — сказал он, отмахиваясь.
Я пошла готовить — лёгкий, наваристый бульон, лучшее лекарство от похмелья и тоски. Он допиливал уборку, а потом уселся на кухонный стул и просто болтал со мной — о всякой ерунде, о новостях, о том, как Эмма завалила начальника на совещании. Было... нормально. По-домашнему.
— Кстати, мои родители звонили, — сказала я, помешивая суп. — Раз уж ты здесь, и у тебя скоро каникулы... они предложили, не хотим ли мы съездить к ним в Краков? Они там сейчас.
— Я был бы безумно рад их увидеть, — улыбнулся он. — Но посмотрим по срокам. А знаешь, что? Виктор Михайлович звал к себе на дачу, отпраздновать окончание сезона в узком кругу. Поедешь со мной?
— Да, конечно! — ответила я сразу. — У него там супер круто.
Я действительно буду рада. Только вот боюсь не исполнить наказ тёти Марины — приехать в следующий раз уже парой. Но... Может, когда-нибудь это и произойдёт. Когда он будет готов. Когда я перестану бояться.
Обед прошёл легко, почти весело. Он съел две тарелки бульона и даже похвалил. После еды я могла бы уйти с чистой совестью — я его подняла, накормила, привела в чувство. Но внутри что-то говорило: останься. Ему всё ещё нужна поддержка. Не деятельная, а просто — присутствие. Чтобы он знал, что не один.
К полшестого мы устроились в гостиной смотреть «Интернов». Я сидела, а он улёгся на диван, положив голову мне на колени. Я машинально, почти не задумываясь, начала перебирать пальцами его короткие, мягкие волосы. Он закрыл глаза и тихо вздохнул. Казалось, он расслабился. Но я-то чувствовала. Чувствовала лёгкое напряжение в его плечах, какую-то внутреннюю вибрацию, которая выдавала шторм внутри. Ему не с кем было этим поделиться. Со мной — боится обременять. С парнями — не хочет показывать слабость.
И я решилась. Перестала двигать рукой.
— Миш, — тихо позвала я. — Я чувствую, что что-то не так. Ты не бойся. Можешь со всем поделиться со мной. Я не обещаю, что смогу помочь советом, но я всегда, всегда готова выслушать и поддержать. Просто... скажи, что случилось. Что на самом деле.
Он открыл глаза. Его взгляд, такой близкий и такой уязвимый, был полон боли, которую он так долго прятал. Он глубоко, с усилием вздохнул, и я приготовилась услышать самое страшное.
---
От лица Михаила
Это был настоящий пиздец. Состояние, в котором я пребывал последние две недели, сложно было назвать жизнью. После вылета из первого раунда плей-офф внутри образовалась чёрная, высасывающая все силы дыра. Да, многие говорили: «Молодцы, что вообще попали! Гордимся!» Но мне этого было недостаточно. Я всегда ставил планку выше. И я её не взял.
А потом пошли те, кому и этого было мало. Некоторые СМИ и «болельщики», сделавшие на нас (и лично на меня) денежные ставки, начали отыгрываться. Комментарии в соцсетях превратились в поток грязи. «Переоцененный болван», «зарплату зря платят», «раздулся от звездуна». Были и намёки на что-то из моего прошлого, какую-то старую, забытую историю, которую вытащили на свет, чтобы ударить больнее. Я старался не обращать внимания, но каждый удар потихоньку разъедал изнутри.
Я чувствовал себя так, будто снова оказался в начале пути, когда тебя никто не знает и никто не верит. Только тогда у меня была злость, чтобы доказать. А сейчас осталась лишь усталость и горечь.
Ребята звали в бар, предлагали развеяться. Я отмахивался. Вместо этого находил дома пару бутылок и сам себе становился «пиздатым другом» — сидел в темноте, тупил в телевизор и глушил ту самую горечь, пока не отключался. Иногда просто не отвечал никому. Ушёл в себя, как в нору.
У меня была Мия. Она звонила. Слышать её голос было единственным светлым пятном в этом аду. Но я не мог. Не мог нагружать её своими проблемами. У неё своих хватает. Она только-только начинает новую жизнь. Я должен был быть для неё опорой, а не обузой. Поэтому я говорил «всё окей» и пытался сделать голос бодрым. А потом снова утыкался в подушку.
Но сегодня она пришла сама. И словно луч солнца, пробившийся сквозь плотные тучи. Она не стала читать нотации, не жаловалась на бардак. Она просто была. Своими нежными руками распутывала узлы в моих волосах (а заодно и в моей душе), и мне становилось легче. Потом заставила убираться. И я, к своему удивлению, был ей за это благодарен. Потому что это было действие. А не застой.
И вот мы лежим. Я на её коленях, она перебирает мои волосы. На экране идёт какая-то ерунда. В квартире пахнет чистотой и бульоном. И в этой, казалось бы, идиллии, она чувствует. Чувствует, что шторм внутри меня ещё не утих. И она спрашивает. Прямо. Честно.
«Миш, я чувствую, что что-то не так... Можешь со всем поделиться со мной.»
Я открыл глаза. Увидел её лицо сверху — такое родное, такое обеспокоенное. И этот взгляд, полный не осуждения, а готовности принять любую мою боль, сломал последнюю плотину.
Я тяжело вздохнул. С одной стороны, можно было отмазаться, сказать «да нет, всё нормально». Но с другой... Я устал тащить это в себе.
— Бля, Мия... — начал я, и голос мой предательски дрогнул. — Мне так тяжело было все это время. Казалось, что каждый встречный тыкает меня носом в этот провал. Каждый матч из плей-офф проигрывался у меня в голове снова и снова. Каждая гадость из интернета отдавалась эхом. Мне казалось... что я снова один. Что меня снова никто не поддерживает по-настоящему.
Я пытался проглотить ком, вставший в горле. Она молчала, просто слушая, и в её глазах была такая глубокая, безмолвная забота, что от этого хотелось и плакать, и обняться крепче.
— Я... я даже ребятам не отвечал на нормальные предложения потусить. Сидел здесь, как последний алкаш, и мне... ничего не хотелось. Вообще.
Я закончил и приподнялся, сел рядом с ней, не в силах больше лежать. Мне хотелось сбежать, спрятаться от её взгляда. Но я сидел и ждал. Ждал её реакции. Её приговора.
А она... Она просто притянула меня к себе и обняла. Крепко, по-матерински, уткнув мою голову себе в плечо.
— Дурак, — прошептала она прямо мне в ухо. — Почему ты мне не написал? Ты же знаешь — набери мне хоть ночью, напиши хоть строчку. Ты не один, Миш. С тобой как минимум я. И Эмма. И твои товарищи по команде. Мне даже Фил звонил сегодня, спрашивал о тебе. А пока я готовила, твой телефон пищал — Вася, Леша, ещё несколько ребят писали. Все переживают. Не за хоккеиста с функцией забивать голы. За тебя. За человека. Понимаешь?
Я смотрел в её глаза, и они говорили правду. Каждое её слово падало на выжженную пустыню моей души, как живительный дождь. Сердце кричало, что это больше, чем просто дружба. Но мой перегретый, усталый мозг отказывался в это верить. Не сейчас. Не после всего этого дерьма.
— Спасибо тебе, Мими, — прошептал я хрипло. — Спасибо, что ты есть. И... я могу попросить тебя об одном? Остаться сегодня? Не уезжать...
Я боялся услышать отказ. Боялся, что она решит, что я слишком needy, слишком сломанный.
Но она улыбнулась той своей, лучистой улыбкой, которая лечит лучше любых лекарств.
— Конечно, останусь. А-ха-ха-ха!
Я снова улёгся на её колени, и, кажется, впервые за две недели я почувствовал, как с моих плеч сваливается тот самый, невыносимо тяжёлый булыжник отчаяния. Он ещё не исчез совсем. Но теперь его вес делился на двоих. И это уже было не так страшно.