9 глава
От лица Мии
Дверь распахнулась почти мгновенно. На пороге стояла Эмма, в ярких пижамных штанах и растянутой футболке, но сонливость с ее лица смыло, как только она увидела меня.
— Привет, Эм, я... я могу пройти? — мой голос прозвучал тонко, сдавленно.
— Да, конечно, заходи, что ты стоишь! — она отступила, впуская меня в тепло и свет своей маленькой, уютной прихожей. Ее взгляд упал на спортивную сумку в моей руке, на мой, наверное, потерянный вид. — Мия? Что случилось? Почему с вещами?
Я тяжело вздохнула, как будто этот вздох выносил из меня последние остатки сил, и прошагала мимо нее в гостиную. Упала на мягкий, знакомый диван, зарывшись лицом в подушку, которая пахла стиральным порошком и Эммой — запахом безопасности.
И я рассказала. Сначала обрывисто, потом слова полились сами, горячие и горькие. Про то, как он читал мои сообщения вслух. Про постоянные проверки, унижения. Про эту неделю в аду. И в конце — про пощечину. Голос у меня дрожал, но я не плакала. Слезы, кажется, кончились по дороге.
Я видела, как лицо Эммы менялось. Сначала было сочувствие и ужас, потом — нарастающая, багровая ярость. Ее пальцы вцепились в край футболки, костяшки побелели.
— Как он посмел? — вырвалось у нее хриплым шепотом, будто она боялась сорваться на крик. — Да я ему щас руки откручу и не туда засуну, куда он хочет! Этот тварь! Ублюдок! Я же говорила! Говорила, что так и будет!
Она вскочила и начала метаться по комнате, как тигрица в клетке. Ее энергия была почти осязаемой, заряженной праведным гневом, который я в себе уже истребила.
Я просто лежала, растекаясь по дивану, позволяя его мягкости впитывать в себя дрожь. Пустота после бури. Страшная тишина.
— Блин, — наконец произнесла я, глядя в потолок. — Давай что-нибудь покушать закажем? Мне кажется, я не ела нормально сегодня. Вообще.
Эмма резко остановилась. Взглянула на меня, и в ее глазах мелькнуло понимание. Еда — это не про голод. Это про заземление, про возвращение к простым, человеческим ритуалам. Это про заботу.
— Да. Давай. Отлично. Я только... — она схватила свой телефон, но не для того, чтобы заказать еду. — Мне нужно... Мне надо позвонить. Одну секунду.
И она вышла на крошечный балкон, плотно прикрыв за собой дверь. Я закрыла глаза. В ушах все еще звенело.
---
От лица Михаила
Я валялся на диване в своей временной квартире, уставясь в потолок. По телевизору шел какой-то сериал, но я не слышал ни слова. В голове — одна мысль, навязчивая, как зубная боль. С Мией что-то не так.
Последние несколько дней она отвечала односложно, голосовые не отправляла, в соцсетях — тишина. На нее это не было похоже. Даже в самые тяжелые времена с Крисом она находила минутку, чтобы отправить смешной мем или просто смайлик. Эта тишина пугала больше всего.
И тут зазвонил телефон. Эмма. Сердце упало, а потом забилось с бешеной силой. Я принял вызов.
— Слушай внимательно, — ее голос в трубке был резким, лишенным всех привычных ноток веселья. В нем слышалось напряжение стальной проволоки. — Сейчас ноги в руки — и ко мне. Только захвати покушать. И вкусняшек. Мия у меня. Тут... полная жопа.
Она бросила трубку, не дав мне вымолвить ни слова.
Адреналин ударил в кровь, мгновенно смывая всю апатию. Я сорвался с дивана. «Полная жопа» от Эммы — это уже уровень красного кода. Доставка? Ждать некогда. Я на ходу натягивал джинсы и свитер, одной рукой оформляя заказ в ближайшем приличном ресторане на адрес Эммы. «Все, что есть горячего. И десерты. И соки». Не думая о сумме.
Дорога до ее дома слилась в один сплошной рывок. Страх сжимал горло ледяными пальцами. Что он с ней сделал?
Подъезжая к дому, я почти сбил парня с огромным термобоксом у подъезда. Курьер. Проверив адрес, я выхватил у него пакеты, сунул в руки крупную купюру без сдачи и влетел в подъезд. Лифт, конечно, не работал. Я взбежал по лестнице на пятый этаж, не чувствуя тяжести в ногах и руках.
Дверь открыла Эмма. Ее лицо было суровым, но в глазах — облегчение от того, что я здесь. Я шагнул внутрь, сбросил пакеты в прихожей и прошел в гостиную.
И увидел ее.
Мия сидела, поджав ноги, на диване, закутанная в огромный плед. На ее лице — мертвенная усталость. И — я присмотрелся — на левой щеке легкий, но различимый отблеск красноты, который не спутаешь со следом от подушки. Одежда на ней висела, как на вешалке, делая ее хрупкой, почти детской. Это зрелище перехватило у меня дыхание.
— Так, — выдохнул я, пытаясь взять голос под контроль. — Рассказывайте.
Я подошел и сел на диван, не рядом, а оставив ей пространство. Она медленно повернула ко мне голову, и в ее взгляде была такая бездонная боль и стыд, что у меня сжалось сердце. Она молча кивнула на место рядом с собой. Я пересел ближе. И тогда она, будто сломавшись, опустила голову мне на плечо. Это было не объятие, а падение. Полное доверие и полное истощение.
И она рассказала. Тихо, монотонно, без истерик. Про тотальный контроль, про чтение сообщений, про свои попытки сопротивляться, которые он ломал, как спички. И про удар. Когда она произнесла это слово — «ударил» — во мне что-то сорвалось с цепи. Темная, первобытная ярость поднялась из самой глубины. Мне захотелось одного — найти этого мразячину и размазать по асфальту. Руки сами сжались в кулаки. Но я сидел недвижимо. Потому что чувствовал, как она дрожит, прижавшись ко мне.
И тут мозг, сквозь пелену гнева, выдал холодный, неумолимый факт. Завтра утром у меня вылет на выездную серию. На неделю. Черт. Черт возьми! В самый нужный момент меня не будет.
Когда ее тихий рассказ, наконец, оборвался, она снова заплакала. Бесшумно, только плечи вздрагивали. Я не говорил ничего. Никакие слова сейчас не имели смысла. Я просто осторожно обнял ее за плечи и стал гладить по спине, по волосам, твердыми, уверенными движениями, пытаясь передать через прикосновение: «Ты в безопасности. Я здесь. Ты не одна».
— Че делать-то будем? — раздался голос Эммы. Она стояла в дверях, скрестив руки, ее собственная ярость искала выход в действии.
Я глубоко вздохнул, заставляя голос звучать ровно и спокойно.
— Так, девочки. Меня завтра не будет. Выездная, неделя. Без меня ничего не предпринимать, понятно? — Я посмотрел на Мию. — Я безумно рад, что ты приняла это решение. Оно единственно верное. Через неделю, как только вернусь, мы вместе поедем и соберем твои вещи. Всё. Он вас не тронет, если я буду там. Это ясно?
Мия подняла заплаканные, опухшие глаза. В них, сквозь слезы, мелькнуло что-то похожее на надежду. Она молча, но очень убедительно кивнула, а потом снова уткнулась в мое плечо, как будто оно было единственным твердым предметом в рушащемся мире.
Эмма выдохнула, смиряясь с логикой.
— Сэр, да, сэр, — буркнула она без тени улыбки. — Ладно. Давайте хоть поедим, а?
Мы пошли на кухню. Пока девчонки разбирали пакеты, я остался на секунду в гостиной, прислонившись к стене. Мне нужно было переварить услышанное. Сдержать эту кипящую внутри ярость. Убить его мало. Но я должен был держаться. Ради нее. Ради них. Значит, план такой: неделю ждать, играть, делать вид, что все нормально, а потом, сразу по возвращении...
— Миш, ты чего там? Иди есть, пока не остыло! — позвала Эмма.
На кухне пахло едой и казалось почти нормально. Я присоединился.
— Так, Эм, я долго у вас не засиживаюсь, — сказал я, глядя на часы. — Максимум до четырех утра. У меня в семь уже в аэропорту быть надо.
Мия и Эмма синхронно подняли на меня взгляд, полный немого негодования.
— Какие четыре? — строго сказала Мия, и в ее голосе впервые прозвучали нотки прежней, живой интонации. — У тебя в 12 уже отбой, в 4 подъем, в 7 рейс, а вечером еще игра. Так что в 12 ночи максимум — и от нас уезжаешь. Домой. Спать. А потом — за победами.
Она смотрела на меня, и в ее заплаканных глазах вдруг блеснул огонек — забота. Она заботилась обо мне, даже в своем состоянии. Как я мог спорить против этого взгляда? Я просто улыбнулся, сдавшись. В этих глазах я тонул уже так долго и так безнадежно. А сейчас я просто хотел быть для нее тем, кто поможет, кто защитит. Хоть как-то.
Час спустя мы уже ели, и атмосфера потихоньку разряжалась. Мы болтали о всякой ерунде, Эмма включила какую-то дурацкую комедию, и мы даже смеялись. Ненадолго, но это был смех — лекарство. Казалось, эта комната стала коконом, защищающим от всего внешнего зла.
Но ближе к полуночи девчонки начали меня «выгонять» — сначала намеками, потом прямо. Я не спорил. Они были правы. Мне нужно было собраться.
У подъезда я обернулся, глядя на освещенное окно Эммы на пятом этаже. «Продержись, Мим. Всего неделю», — подумал я, садясь в машину. Ночные дороги были пустынны и казались бесконечными. Но теперь у меня была четкая цель: отыграть серию, вернуться и закончить это. Навсегда.
---
От лица Мии
Появление Миши было неожиданным, но таким... нужным. Когда я легла на его плечо, слушая его ровное дыхание и чувствуя твердую мышцу под щекой, я на секунду забыла обо всем. О страхе, о стыде, о боли. От него исходило сильное, спокойное тепло. Вайб абсолютной безопасности. То, чего мне не хватало, кажется, всю мою взрослую жизнь. Я тонула в этом чувстве, и это было сладко и страшно одновременно.
Страшно, потому что я боялась. Боялась, что я просто перескакиваю с одних американских горок на другие, более приятные, но все равно не свои. Что мне нужно не спасение в лице другого мужчины, а разобраться в себе самой. Понимать, почему я позволила так с собой обращаться. Вылечить те дыры в душе, в которые затекал чужой яд.
Мы с Эммой даже не спорили, когда он сказал ждать неделю. Для меня в его словах была не просто решительность, а план. Конкретные действия. И это давало опору. Хотя внутри все равно скреблась мелкая, трусливая мысль: а что, если Крис придумает что-то еще? Что, если он придет сюда?
Мама звонила по видеосвязи, пока Миша был здесь. Я вышла на балкон. Ее лицо на экране было таким родным, таким обеспокоенным. Она сразу увидела, что что-то не так. «Доченька, у тебя глаза...» Я соврала. Сказала, что просто устала от работы, что простуда начинается. Не хотела расстраивать ни ее, ни папу. Мы всегда были близки, я делилась с ними почти всем. Но это... это была не та «проблема», которую можно решить родительским советом или объятием. Это была грязь, которой я стыдилась. И я знала, что они, узнав, не станут меня винить, но их боль за меня станет для меня невыносимой ношей.
Я и без их слов прекрасно понимала, проанализировав все заново, сидя на Эммином диване: да, это был классический, последовательный абьюз. Изоляция, газлайтинг, унижение, а теперь и физическое насилие. Я читала об этом. Просто не думала, что это случится со мной.
Но больше всего сейчас меня пугало не прошлое. А будущее. Смогу ли я вообще потом? Смогу ли быть с кем-то, не ожидая подвоха за каждой улыбкой? Не ища скрытого смысла в невинной фразе? Не бояться, что мой телефон проверят, мое тело раскритикуют, мое мнение высмеют? Смогу ли я просто быть рядом с другим человеком, не раня его своим недоверием и не давая ранить себя? Это казалось непосильной задачей.
---
От лица Кристиана
Вся неделя пошла к черту. На работе накосячил, начальник устроил разнос и намекнул на понижение. Дома — тишина. Гробовая. После того как я ударил ее... я даже не понял, как это произошло. Рука будто сама сорвалась. А потом она так посмотрела. Не со страхом, а с... каким-то пустым осознанием. И ушла в спальню. Я думал, она будет рыдать, кричать. Но была тишина.
Потом я услышал, как хлопнула входная дверь.
Сначала я даже не поверил. Не может быть, чтобы она ушла. Из-за такой ерунды. Она же всегда возвращалась. Всегда прощала. Она же меня «понимает».
Я вышел в коридор. Ее сумки исчезли. В квартире повисла непривычная, давящая пустота. Не ее дурацкие свечи, не ее следы на зеркале в ванной после душа, не звук ее смеха из другой комнаты.
На секунду меня охватила паника. А потом — раздражение. Ну вот, довела. Довела меня. Сама виновата.
«Ничего, — подумал я, глядя на темный экран телефона. — Подумает, поохает у своей дуры подруги. Потом подойду, слезно попрошу прощения, цветов куплю, может, даже кольцо какое-нибудь... для виду. И все. Дело в шляпе. Она никуда не денется. Она же меня любит».
Но где-то в самой глубине, под слоями самоуверенности и манипуляций, шевельнулся холодный, неприятный червячок сомнения. А что, если в этот раз... не сработает?