8 глава
От лица Кристиана
Черт. Черт возьми! Она ускользает. Выходит из моих рамок, из-под моего контроля. Снова эти тусовки с этим хоккеистом. Я видел её сторис. Это было как пощечина. Публичная демонстрация того, какой идиллической могла бы быть её жизнь. Без меня.
Этот пост снес мне крышу. Я чувствую себя запасным вариантом. А это в корне неверно. В наших правилах игры, в этой тонкой системе манипуляций и контроля, только я могу иметь несколько вариантов. Что я, к слову, весьма успешно и делаю. Но она должна верить, что у нее выбора нет. Что я — её единственный шанс на «любовь».
Надеюсь, этот Миша пока не наплел ей чего-нибудь. Хотя, зная, какая она слепая и доверчивая, думаю, она все еще верит в нашу сказку. В то, что у нас царит любовь, а я — просто «сложный» и «ранимый». Мои схемы всегда работали как часы — отложенный механизм, который срабатывал именно тогда, когда нужно было вернуть её на место. Давление — расслабление. Обида — искреннее раскаяние. Все было синхронизировано.
Но пришел он. Этот хоккеист в своей броне из мышц и дурацкой честности. И начал выкручивать гайку за гайкой в моем отлаженном механизме. Он дает ей то, чего я не даю: простое внимание, поддержку без упреков, уважение. Он показывает ей, что можно не бояться.
Я ждал, когда она вернется с этого их «мероприятия». Мне нужно что-то сделать. Срочно. Усилить давление. Напомнить, кто здесь главный. Я не могу её потерять. Слишком сложно будет. Я привык, что она рядом. Она — мой привычный комфорт, моя тихая, покорная гавань. Мне будет... неудобно без неё. Нет, я этого не допущу.
---
От лица Мии
Дверь захлопнулась за мной с тихим щелчком, отрезав морозный воздух улицы. В прихожей пахло едой, но не вкусной, а той, что разогревали в микроволновке второй день. Я повесила пальто, чувствуя, как на душе нарастает та же тяжесть, что и на плечах.
— И что, опять шлялась со своим хоккеистом? — Голос Криса прозвучал из гостиной. Негромкий, но напитанный таким знакомым, ледяным ядом.
Я тяжело вздохнула, заранее чувствуя изматывающую усталость от предстоящего разговора. Сейчас мне будет нелегко. Но внутри что-то едва заметно дрогнуло — не страх, а скорее досада.
— Если да, то что? — ответила я, снимая сапоги. — Я же тебе говорила, что иду с ним на мероприятие для клуба.
Я прошла на кухню, чтобы налить воды, но он последовал за мной, прислонившись к косяку.
— Да ты вечно с ним. Ты напрочь забыла обо мне... — он сказал это с такой искусной, раненой интонацией, что его голос стал похож на голос обиженного ребенка.
И вот он, мой старый враг, поднял голову — чувство вины. Острое, колющее. Оно впилось в меня, заставило отвлечься от своих мыслей о прошедшем дне, о смехе детей, о спокойном плече Миши рядом. Я отвернулась от раковины и подошла к нему. Обняла, прижалась щекой к его груди, почувствовала незнакомый запах чужого парфюма (но это потом). Поцеловала в щеку.
— Ну прости, — прошептала я. — Я просто с ним давно не виделась, вот и наверстываем.
Он что-то пробурчал в ответ, но его руки обняли меня в ответ. Объятие было тесным, почти болезненным, но не нежным. Оно было собственническим. И в этот момент я поймала себя на странной мысли: его прикосновение стало чужим. Как будто мое тело, раньше замирающее в ожидании ласки, теперь слегка напряглось, желая отстраниться. Я быстро зарыла эту мысль куда подальше. Потом. Потом как-нибудь подумаю об этом. Наверное.
— Так если ты не дуешься, пошли фильм какой-нибудь посмотрим, — предложила я, пытаясь перевести все в мирное русло.
Он заулыбался, и это была не та, светлая улыбка, что раньше заставляла мое сердце биться чаще. Это была победоносная улыбка генерала, вернувшего отбившийся гарнизон под свой контроль.
— Идем.
Пока он в гостиной листал Netflix, я переоделась в пижаму — старые, мягкие штаны и растянутую футболку. Когда я вернулась, он отложил пульт и внимательно, оценивающе посмотрел на меня. Взгляд его скользнул сверху вниз.
— Мия, знаешь... — начал он задумчиво, как будто высказывал заботливую рекомендацию. — Может, тебе сбросить пару кило? А то смотри, какие ляшки огромные стали. И талии почти не видно. И руки... смотри, какие руки большие, прямо мужские.
Слова его не сразу долетели до сознания. Сначала был просто звук. Потом — смысл. А потом — будто ледяная вода хлынула в жилы. Я не смотрела на него. Я, как в трансе, опустила голову и начала рассматривать свое тело, через призму его слов. Ляшки. Да, они не идеальны, там есть целлюлит. Талия. Она не осиная, да, после сидячей работы немного расплылась к моим 26 годам. Руки. Я подняла их. Да, там есть мышцы на предплечьях — остатки от прошлых попыток заняться спортом. Но они не были «огромными». Они были... нормальными.
Но его голос уже звучал у меня в голове, искажая изображение в зеркале моего восприятия.
— Может, ты и прав... — тихо, почти беззвучно, согласилась я, сама не веря, что произношу это.
Мы сели смотреть комедию. Я старалась расслабиться, но внутри уже копошился тот самый червячок. Не сомнения в нем, а сомнения в себе. Он начал свою ядовитую работу, выискивая недостатки. С каждой минутой, с каждой шуткой на экране, которая не могла меня отвлечь, я находила в себе все новые и новые изъяны: слишком широкие бедра, недостаточно тонкие щиколотки, неидеальная кожа на плечах.
Когда фильм закончился, я почти бегом бросилась в ванную, будто там можно было смыть с себя это гнетущее ощущение собственной неполноценности. Я включила яркий свет и подошла к зеркалу. И увидела себя с новой стороны. Не той Мией, которая сегодня смеялась, а какой-то другой. Изможденной. Синяки под глазами стали глубже. Белки глаз чуть желтоватые от недосыпа и стресса. Щеки впали, цвет лица — сероватый, землистый. Я медленно, осторожно, словно боялась обжечься, коснулась кончиками пальцев своего лица. Нащупала новую морщинку у губ. Потом еще одну у глаз.
Мысли пошли по второму кругу, набирая скорость и громкость: «Ты растолстела. Ты постарела. Ты непривлекательна. Кто захочет такую? Только он, из жалости. И то, терпит твои недостатки». Я резко открыла кран и стала умываться ледяной водой, пытаясь смыть этот внутренний голос. Но вода лишь заставила кожу гореть, а голос — звучать еще отчетливее. Я знала, что эти мысли теперь будут преследовать меня. День, неделю, две. Они будут шептать на ухо каждое утро, когда я буду смотреться в зеркало. Это был его самый изощренный удар — он ударил не по мне, а по моей самооценке. И попал точно в цель.
---
Неделя спустя.
— Отдай мой телефон! Ты не имеешь права! Придурок!
Мой голос звучал хрипло, отчаянно. Я тянулась, пытаясь вырвать свой смартфон из его руки. Он лишь презрительно усмехнулся, глядя на мои «жалкие попытки», и высоко поднял руку, держа телефон вне моей досягаемости.
— Имею всякое право, — процедил он. — Проверить, с кем моя девушка так оживленно переписывается. Вдруг опять с тем?
С этими словами он развернулся и быстрыми шагами зашел в ванную, захлопнув дверь на щеколду.
— Открой! Немедленно открой! — Я тарабанила в дверь кулаками, потом плечом. Ответом было леденящее молчание, а потом — его голос, нарочито громкий и четкий.
Он читал вслух. Сначала мою переписку с Эммой. Цитировал наши глупые шутки, пародировал Эммин смех. Потом перешел к рабочему чату, комментируя вопросы коллег. Потом начал обсуждать историю звонков: «О, а это кто звонил в 15:47? Мама? И почему разговор длился 20 минут? О чем это вы так долго?» Потом — фотогалерею. Каждую фотографию, каждое селфи, каждое изображение еды или заката он сопровождал едким, уничижительным комментарием.
Я сползла по двери на холодный кафельный пол в коридоре. Слезы текли по моему лицу горячими, беззвучными ручьями. Это была не просто слеза обиды. Это была слеза полного уничтожения, стирания границ. Мое личное пространство, последний оплот, где я могла быть собой, было вывернуто наизнанку и выставлено на посмешище.
Так продолжалось всю неделю. Ежедневные проверки, подозрения, чтение сообщений через плечо. Я снова оказалась на тех самых американских горках, только теперь петля смертельная закручивалась все туже. Я пыталась сопротивляться, но с каждым днем сил оставалось все меньше. В один момент, когда он снова забрал телефон, я не выдержала. Отчаяние, злость и беспомощность смешались в один клубок. Я опустилась на пол в прихожей и начала бить себя кулаками по вискам, по голове, пытаясь выбить из себя эту боль, эту ярость, это чувство ловушки.
— Блядь! Блядь! Блядь! А-а-а-а! — хриплый крик вырвался из горла.
У меня не было сил. Ни на что. Просто хотелось плакать. Но не здесь. Где-то далеко. В месте, где тебя не будут разбирать по косточкам.
И вдруг щеколда в ванной щелкнула. Он вышел, невозмутимый, холодный, держа мой телефон как трофей. Я вскочила с пола, вытирая лицо.
— Теперь ты будешь давать мне телефон на проверку через день, — заявил он тоном, не терпящим возражений.
— Что? Нет! Ты с ума сошел! Это мое личное...
Я не успела договорить. Он не кричал. Он просто резко, с размаху, ударил меня по лицу открытой ладонью.
Звон в ушах. Острая, жгучая боль в щеке. И — тишина. Не внешняя, а внутренняя. В этой тишине что-то хрустнуло и разлетелось на миллионы осколков. Мои розовые очки, последние осколки иллюзий, что он «исправится», что это «просто сложный период», разбились. И стекла посыпались мне внутрь, режу, коля, причиняя невыносимую боль осознания.
Он ударил меня. Он. Ударил.
Он молча, с холодным презрением во взгляде, развернулся и ушел в спальню, хлопнув дверью.
Я стояла посреди коридора, прижав ладонь к горящей щеке. Было больно. Унизительно больно. И в этой боли родилась новая, хрустально-четкая мысль: «Я уйду. Сейчас же».
Я знала, что на часах почти десять вечера. Но я больше не могла провести здесь ни секунды. Я пошла в спальню — не к нему, а к своему шкафу — и начала быстро, бесшумно собирать вещи в спортивную сумку. Одевалась, задерживая дыхание, прислушиваясь к каждому звуку из-за двери. Он, наверное, думал, что я плачу в углу. Он недооценил эту вспышку боли, которая стала искрой.
Я замечала, что многие вещи вдруг стали на меня великоваты. За эту неделю стресса я, наверное, похудела. Но мне было плевать. Я только хотела быть подальше от этой двери.
Эта квартира... мы снимали её, потому что он «не хотел жить в моей, у тебя там дух провинциалки». Но сейчас это не имело значения.
Я осторожно открыла входную дверь, боясь скрипа. Шагнула на лестничную площадку. И когда дверь закрылась за мной с тихим щелчком, я почувствовала это. Облегчение. Свободу. Сладкий, холодный воздух свободы, смешанный с запахом подъездной пыли.
Я почти побежала вниз по лестнице, не дожидаясь лифта. На улице я перевела дух. Мне почему-то казалось, что он выскочит следом, начнет кричать, умолять, угрожать. И я, как дура, снова могу дрогнуть. Но нет. Я устала. Я устала от этих бесконечных горок. Я хочу спокойствия. Того спокойствия, что чувствуется рядом с Мишей. Той тихой уверенности, что тебя не обидят.
Моя главная ошибка была неделю назад — я сказала ему, что нам нужно расстаться. Тогда он закатил такую истерику — рыдал, бился головой об стену, говорил, что не может жить без меня, что умрет. И я... сдалась. Пожалела. Но сейчас, с горящей щекой, я знала — жалость кончилась. Кончилась вместе с той пощечиной.
Я не просто ухожу к подруге переночевать. Я ухожу навсегда. После Эммы я вернусь, дождусь, когда его не будет, и соберу все свои вещи. Я устала. Я хочу спокойствия и нормального, здорового отношения. А не этого кошмара.
И вот я стою у знакомой двери, дрожа от холода и адреналина. Поднимаю руку и стучу. Тихо, потом настойчивее. За дверью послышались шаги.