5 глава
От лица Мии
Сегодня снова хоккей. И я не просто рада — я жажду этих эмоций, как умирающий от жажды — глотка воды. После вчерашнего «идеального» ужина с Крисом я провела почти бессонную ночь. В голове крутилась одна мысль: что-то не так. Свечи, джаз, вкусная паста, его влюбленный взгляд — все элементы были на месте, как в красивом рекламном ролике. Но душа не отзывалась. Вместо тепла — пустота, вместо радости — настороженность. Какая-то загвоздка, трещина в этом фаянсовом благополучии. Я будто смотрела спектакль, уже зная финал, и мне было скучно.
Но сегодня я решила отбросить сомнения. Сегодня я хочу живых, настоящих эмоций. И не только на трибуне. Я решила позвать Эмму и Мишу к нам на ужин. После игры. Просто по-дружески. Пусть Крис знает. Пусть видит, что у меня есть своя жизнь, свои люди. Это была маленькая, но отчаянная попытка отвоевать кусочек своего пространства.
Эти мысли сопровождали меня все утро, пока я пробиралась через пробки в офис. Я набрала Криса. Голос у него был сонный и раздраженный.
— Алё. Слушай, я знаю, что ты не спишь. Короче, сегодня после хоккея Эмма и Миша придут к нам поужинать. Если хочешь — тусуйся с нами. Нет — пиши свой код в комнате. Просто предупреждаю.
В ответ я услышала невнятное «Угу» и гудки. Ну и ладно. По крайней мере, предупредила.
Потом позвонила Эмме, которая тут же с энтузиазмом согласилась и перешла к привычным утренним жалобам на «идиотов-коллег, которые с самого утра лезут с дурацкими отчетами».
Мише я написала в Telegram. Он моментально лайкнул сообщение и тут же скинул электронные билеты на сегодняшнюю игру. Просто, без лишних слов. Как будто так и должно быть.
Рабочий день пролетел на удивление легко и даже вдохновляюще. Владелица бренда, Елена Викторовна, приезжала лично. У нас состоялся долгий, захватывающий разговор. Она видит во мне потенциал не только как редактора, но и как маркетолога.
— Мия, у вас врожденное чутье на аудиторию и прекрасный слог. Если хотите, я могу стать вашим ментором в этой сфере, — сказала она, глядя на меня внимательными, умными глазами. — Вы будете параллельно работать над нашим проектом и погружаться в маркетинг. Даже если решите, что это не ваше, опыт будет бесценным.
Я согласилась, не раздумывая. Сердце забилось от волнения — это был шанс. Мой шанс расти, учиться, становиться лучше. Не ради кого-то, а ради себя. Остаток дня прошел в полете: звонки, переговоры, планы. Я чувствовала себя живой и нужной.
18:34. Арена.
— НУ, КАКОЕ УДАЛЕНИЕ, СУДЬЯ?! ОЧКИ ОДЕНЬ!
Я орала во все горло вместе с Эммой и еще парой тысяч возмущенных болельщиков. На льду творилось невообразимое. Соперник, после незначительного контакта с Мишей, свалился на лед и закатил такую театральную истерику, будто ему сломали ногу. А судья, поверив этому цирку, показал на Мишу пальцем — пять минут штрафа! За несуществующее нарушение!
Вся арена взревела от негодования. Воздух содрогался от криков «ФУУУУ!» и отборного мата. Миша, снимая шлем, только нагло ухмыльнулся в сторону судейской будки, демонстративно пожав плечами. Главный тренер нашей команды рвал и метал на бортике, его лицо было багровым от ярости.
Эти минуты на скамейке штрафников тянулись вечно. Но, видимо, давление трибун и протесты тренера подействовали. Судья, пересмотрев эпизод на повторе (как он мог не сделать этого сразу?!), с недовольным видом сократил штраф. И буквально через три минуты после выхода он сделал это. Чистый, красивый, яростный бросок — шайба в сетке! Мы с Эммой вскочили, кричали, обнимались так крепко, что у меня хрустнули ребра. А на льду Миша, откатываясь к своим, поднял клюшку и показал ту самую, фирменную «стрелу» — прямо в нашу сторону. Это было сладчайшее возмездие.
Игра была нервной, полной острых моментов, но мы ПОБЕДИЛИ. Под заливистую сирену победы трибуны гремели гимном клуба — «Седой ночью». Настроение было приподнятое, ликующее. Я заранее, еще днем, заказала доставку суши и пиццы, которая должна была прийти как раз к нашему возвращению. Главное, чтобы Миша не задержался надолго в раздевалке на разборе полетов.
— Ооооо, хоккейный принц! Прыгай быстрее в карету! — крикнула Эмма, хватая его за руку, и мы, смеясь, понеслись к машине.
Дорога домой была веселой и шумной. Мы орали песни, вспоминали смешные моменты матча. Подъезжая к дому, я с облегчением увидела у двери нашей квартиры коробки с едой. Заказ пришел вовремя.
Я впустила друзей. В квартире было тихо и пусто. Судя по всему, Крис «тусил у своих дружков» или задержался на работе. Мне стало даже легче. Мы быстро разложили еду на кухонном столе, открыли сок и газировку (я решила не нагнетать алкоголем). Атмосфера была легкой, по-домашнему уютной. Мы болтали о матче, о работе, о каких-то глупостях. Я смотрела на Мишу, который, откинувшись на спинку стула, что-то рассказывал, жестикулируя, и думала: вот оно. Вот настоящее. Простота, смех, понимание.
Идиллию разрушил звук ключа в замке. Через двадцать минут после нашего прихода.
Топот тяжелых ботинок в коридоре. Сердце у меня упало куда-то в желудок, на мгновение перехватило дыхание. Я сделала вид, что ничего не произошло, и продолжила смеяться над шуткой Эммы. Но спина напряглась сама собой.
На телефоне, лежавшем рядом с тарелкой, вспыхнуло сообщение. От Криса.
«Отвлекись от своих любимых друзей. Подойди в коридор. Сейчас же.»
Ледяная волна прокатилась по спине. Я извинилась перед ребятами с натянутой улыбкой:
— Сейчас, одна минуточка, — и вышла из кухни, чувствуя, как на меня устремляются два взгляда: вопросительный Эммы и мгновенно насторожившийся, пристальный взгляд Миши.
В коридоре, в полумраке, его фигура казалась больше и угрожающе. Он стоял, скрестив руки на груди.
— И сколько они тут еще будут? — прошипел он, не дожидаясь, пока я подойду ближе.
— Столько, сколько нужно, — ответила я тихо, но твердо, чувствуя, как по ладоням пробегает дрожь. — Это мои друзья, тебе напомнить? Или ты забыл, как твои дружки просиживали тут до утра, а я им завтрак готовила?
Мы ругались шепотом, но каждый звук казался мне оглушительно громким. Он сыпал обвинениями: «Ты специально!», «Показываешь мне, что у тебя есть кто-то «лучше»!», «Выставляешь меня дураком перед ними!». Я пыталась оправдываться, говорить, что это просто дружеский ужин, но его гнев лишь нарастал.
В какой-то момент, когда я попыталась развернуться и уйти, он резко схватил меня за запястье. Его пальцы впились в кожу с такой силой, что я ахнула от боли.
— Ты никуда не... — он начал, но не закончил.
Потому что в дверном проеме кухни раздался громкий, нарочито тяжелый кашель.
— Кхм-кхм. Крис, — голос Миши звучал низко, спокойно и оттого еще более зловеще. Он стоял, опершись плечом о косяк, и его огромная фигура заполняла весь проем. — Еще раз ее так тронешь — и я тебе все пальцы на этой руке переломаю. Аккуратно. По одному.
Воздух в коридоре застыл. Крис инстинктивно разжал хватку. Я почувствовала, как кровь снова приливает к онемевшим пальцам.
— Я... да мы просто... — залепетал Крис, отступая на шаг. Его уверенность испарилась, сменившись трусливой растерянностью.
Миша не повышал голоса. Он медленно подошел ближе, сокращая дистанцию до Криса. Он наклонился к его уху и что-то сказал. Я не расслышала слов, но увидела, как лицо Кристиана резко побелело, как мел. Глаза расширились от чистого, животного страха. Он беспомощно кивнул, не в силах вымолвить ни слова.
За моей спиной замерцала Эмма. Она тихо, но четко сказала:
— Ми, я... я пойду, пожалуй. Спасибо за вечер.
Миша выпрямился. Его взгляд скользнул с побелевшего Криса на меня. И в этом взгляде не было ни злости, ни упрека. Там было что-то гораздо более тяжелое и пронзительное. Глубокая, бездонная жалость. И понимание. Он как будто сказал без слов: «Ты не заслуживаешь такого. Ни капли».
Он молча кивнул мне, повернулся и пошел за Эммой к выходу. Дверь за ними закрылась с тихим, но окончательным щелчком.
Тишина, которая воцарилась в квартире, была оглушительной. Крис, не говоря ни слова, шмыгнул в спальню и захлопнул дверь.
А я осталась стоять посреди коридора. Потом, на автомате, прошла в ванную, повернула ключ и включила воду, чтобы заглушить звуки. И только тогда позволила себе опуститься на край ванны.
Слезы пришли не сразу. Сначала было оцепенение, пустота. А потом они хлынули — тихие, горькие, неудержимые. Я плакала не из-за его поведения. Я уже привыкла к его срывам. Я плакала из жалости к себе. Из стыда. Жалкой, ничтожной, беспомощной твари, которая годами терпит это, закрывает глаза, находит оправдания. Мне было до боли стыдно перед друзьями. Перед Эммой, которая видела этот цирк. И особенно перед Мишей. Он увидел меня в самом унизительном свете — испуганной, зажатой, связанной по рукам и ногам какой-то нездоровой привязанностью к человеку, который ее не ценит.
Он будет думать, что я жалкая. Что я цепляюсь за любые крохи внимания, даже такие ядовитые. Что я не имею самоуважения.
И самое ужасное было в том, что в этот момент я и сама так о себе думала. Слезы текли по лицу, капали на кафель, а в голове звучал один и тот же вопрос: «До каких пор? До какого дна нужно упасть, чтобы наконец оттолкнуться?»
Ответа не было. Была только холодная плитка под руками и горький вкус собственной слабости на губах.