2 глава
От лица Мии
Переписка с Мишей длилась, казалось, вечность, и я не хотела, чтобы она заканчивалась. Это был не просто обмен новогодними людьми. Это был настоящий разговор. Мы обсуждали все: его адаптацию в новой-старой команде, мою работу (я умолчала о том, как Крис назвал ее «бесполезным писанием для бомжей»), смешные мемы про хоккей. Каждое его сообщение было как глоток свежего воздуха после долгого пребывания в душном помещении. Я смеялась вслух, уткнувшись в экран, и это чувство было таким непривычным, таким драгоценным.
Часы пробили половину третьего ночи. Я наконец оторвалась от телефона, с ощущением легкой, приятной усталости, а не той изматывающей опустошенности, что обычно оставалась после ссор. Мне нужно было убрать со стола.
Я двигалась тихо, на цыпочках, будто боялась разбудить не Кристиана (его все еще не было), а само это хрупкое, новое спокойствие внутри себя. Странное осознание посетило меня: мне было всё равно, когда он вернется. Я не звонила ему, не слала язвительных сообщений, не мучилась тревогой. Мне просто хотелось, чтобы эта тишина, наполненная эхом смеха Миши и мирным шуршанием салфеток, длилась как можно дольше. Я хотела отдохнуть. От него. От себя прежней.
Закончив, я не выдержала и позвонила Эмме. Она была в своем репертуаре — фоном гремела музыка, слышался смех.
— Представляешь, от кого я получила самое теплое поздравление? — начала я, и голос сам собой зазвучал легче.
Я рассказала про Мишу, про сообщение, про скандал. Эмма не стала меня жалеть — она залилась своим заразительным, немного хрипловатым смехом прямо в трубку.
— Заюш, видишь, мое новогоднее желание начало исполняться в рекордные сроки! Нашептала вселенной про «нормального мужика», и вуаля — из прошлого материализуется образец! Аха-ха-ха!
Мы обе смеялись так, что у меня заболел живот. Это был хороший, очищающий смех.
— Кстати, он возвращается! — выдохнула я, когда смех поутих. — И сказал, что достанет нам билеты. На свой первый матч здесь. Будем как в старые добрые.
В трубке раздался нечеловеческий, довольный писк.
— Да-а-а? Серьезно? О, Боже, Мия, это же фантастика! — затараторила Эмма. — Ты только представь! Лед, шум трибун, наш Мишка во всей красе... Мы обязательно пойдем! И ты слышала, как он играет сейчас? Он просто монстр!
«Наш Мишка». Эти слова согрели. Да, мы обожали хоккей. Любовь к этой игре пришла ко мне через Мишу, но укоренилась глубоко и независимо от него: скорость, грация, яростная красота силовых приемов, математика комбинаций. Но одно было неоспоримо: с его отъездом игра потеряла для меня часть своей магии. Смотреть матчи по телевизору стало... просто смотреть спорт.
— Он мне нравится все больше и больше, — призналась Эмма тихо. — После его отъезда мы почти не общались. Только сухие «поздравляю с победой» и «спасибо». Я думала, он обиделся навсегда. Но он... не изменился. Вообще. Все тот же.
Мы поболтали еще минут десять, пока Эмму не позвали назад в шумную компанию. Положив трубку, я осталась стоять посреди тихой кухни. И тогда на меня нахлынули воспоминания. Не просто мысли, а целые флэшбэки в ярких красках.
Вот мы втроем — я, Миша и Эмма — на какой-то студенческой тусовке. Я уже встречаюсь с Крисом, но он «заболел». Миша, огромный, как шкаф, в простой футболке, которая тянется на его мощных плечах, танцует как-то нелепо и от души, заливаясь смехом. Он ловит меня за руку и раскручивает, и мне не страшно упасть, потому что его хватка надежна, как скала. Его присутствие было всегда таким — безопасным, ненавязчивым, защищающим.
Крис побаивался его. Очень. Не физически, пожалуй (хотя Миша, конечно, мог бы свернуть его в трубочку одной левой), а морально. Миша своим спокойствием, своей непоколебимой правильностью словно выставлял напоказ всю мелкость Криса. Поэтому при Мише Крис надевал маску «идеального парня». А за закрытыми дверями... там он превращался в того самого червяка. Мелкого, ядовитого, который медленно, методично вползал в мои мысли, выгрызал изнутри уверенность, самооценку, паразитировал на моей доброте и чувстве долга.
«Я была дурой».
Мысль прозвучала в тишине не как самобичевание, а как холодный, беспристрастный приговор. Констатация факта. Если бы я уехала тогда, летом 24-го, у меня была бы перспектива. Новая страна, поддержка лучшего друга, шанс начать все с чистого листа, найти себя. А сейчас? Полная безнадега. Я застряла в болоте, и единственный, кто здесь со мной, — это Крис, который из перспективного работящего парня медленно, но верно превращался в законченного идиота и бездельника, все больше полагаясь на мои ресурсы — и эмоциональные, и финансовые.
«Надо просто подождать. Пройдет. Наступит полоса», — твердил внутренний голос, звучавший подозрительно похоже на его оправдания. Но новый, робкий голосок спрашивал: «А когда? И что «пройдет»? Его характер? Или моя жизнь?»
Мне отчаянно нужно было время. Время подумать. О себе. О своем будущем. Не о том, как его успокоить или не разозлить, а о том, чего хочу я. Это ощущение было таким новым и пугающим, что я физически почувствовала легкое головокружение.
---
От лица Кристиана
Какого хрена? Серьезно, какого черта? Он снова всплыл. Этот уродливый здоровяк в галифе, который машет клюшкой за наши деньги. Я думал, мы от него избавились. Я так красиво все тогда провернул: слезы, мольбы, обещания измениться, намеки на то, что без меня она пропадет... И она купилась. Осталась. Вроде бы весь механизм был отлажен: я давлю — она подчиняется, я срываюсь — она прощает. Идеальная схема. Мия — идеальная... не жена. Нет, жениться я на ней не собираюсь. Слишком много ответственности, обязательств. Хочется погулять еще, посмотреть, что там есть на рынке. А она пускай ждет. Терпит. Как терпит сейчас.
Она ведь терпит из жалости. Видит во мне «травмированного мальчика», «сложную натуру». Играет в спасительницу. Глупо. Но мне удобно.
Только этот хоккеист все портит. Он — щель в моей хорошо выстроенной клетке. Пунктирная линия к отступлению. Нельзя, чтобы она вспомнила, что у нее есть этот выход. Надо снова включить режим. Стать идеальным Крисом. На неделю, на две. Приготовить завтрак, купить цветов, сказать, как она прекрасна. Она поверит. Она всегда верит. Потом можно будет снова расслабиться.
Она же никуда не денется. Куда ей деваться?
---
От лица Мии
— Твою мать... Который час?..
Голос был хриплым от сна. Я потянулась к телефону на тумбочке, щурясь от яркого зимнего солнца, бьющего в глаза. 11:46. Отличный способ встретить первое утро нового года. В голове гудело, но не от шампанского — от эмоционального похмелья после вчерашней бури и неожиданного затишья.
Со стоном я поднялась и поплелась на кухню, ожидая увидеть последствия вчерашнего пира — грязную посуду и общий бардак.
Вместо этого меня ждала картина маслом.
Стол был накрыт: аккуратная глазунья с беконом, тосты, свежевыжатый апельсиновый сок. Посреди стола, в высокой стеклянной вазе, пышно красовались бордовые розы — дорогие, идеальные, бездушные. А рядом с этим сооружением, прислонившись к столешнице, стоял Крис. Он был в чистой домашней футболке, волосы аккуратно уложены, а на лице застыло выражение, которое я мысленно окрестила «лицо кота из «Шрека» — когда тот пытался казаться милым и невинным, но в глазах читалась хитрая, вымученная наивность.
— Мия... прости меня за вчерашнее, — начал он сладковатым, подобострастным голосом. — Я не должен был так себя вести. Я был не прав. Совсем не прав.
Я молча кивнула, села за стол и принялась за еду. Еда была вкусной. Цветы были красивыми. Все было правильным. И от этого становилось тошно.
— Так ты... прощаешь меня? — он сделал шаг вперед, в его голосе прозвучала нота тревоги. Неискренней, наигранной, но тревоги.
— Да, — ответила я коротко, не отрываясь от тоста.
Он выдохнул с явным облегчением — миссия выполнена, режим «идеальный парень» активирован успешно — и вышел из кухни, оставив меня наедине с этим неестественным благополучием.
На самом деле мне было пофиг. Вот прямо сейчас, в эту секунду. Лишь бы не кричал. Лишь бы не приставал. Хоть завтрак приготовил, хоть цветы купил — уже хорошо, не надо напрягаться. Это была низкая, уставшая благодарность существа, которого перестали бить и дали поесть.
Я слышала, как он устроился в гостиной, включил телевизор на малой громкости. А мои мысли уже унеслись прочь. «Когда же тот матч? Когда я снова увижу его на льду?» Жажда этого зрелища была физической. Увидеть его в движении, в его стихии, где он был настоящим, свободным, мощным. Не этим застывшим, безопасным изображением на экране телефона.
Покончив с завтраком, я прошла в зал. По телевизору шел старый добрый «Морозко». Я укуталась в плед в кресле и смотрела в окно. День за окном был сказочно-зимним, скучным и медлительным. Солнце слепило на искрящемся снегу, мороз рисовал на стеклах фантастические узоры. В детстве в такой день мы с ребятами сломя голову неслись бы на горку. Однажды, в начале наших отношений, я предложила это Крису. Он посмотрел на меня, как на недоразвитую, и буркнул: «Ты что, ребенок? Не до идиотских забав».
А сейчас... сейчас он даже не пытался изображать из себя того «идеального», влюбленного парня. Не лез с поцелуями, не говорил комплиментов. Он был просто... собой. Спокойным, немного отстраненным. И это настораживало больше всего. Это была не искренность, а какая-то тактическая пауза. Как тишина в бою перед выстрелом.
Я чувствовала кожей: скоро должно произойти что-то. Что-то важное. Что-то, что переломит это шаткое, вымученное равновесие.
Но что именно — я не знала. И от этого ожидания по спине пробежал холодок, смешанный со странным, запретным предвкушением.