Рисунок на стене..
Шанхай. Утро следующего дня.
Мэй проснулась с улыбкой. Это начинало входить в привычку — просыпаться и сразу вспоминать, что он существует. Что он где-то здесь, в этом городе. Что вечером они снова увидятся.
Она полежала немного, глядя в потолок. Трещина уже не казалась чужой — она стала частью этого странного шанхайского приключения.
— Спокойно, Майя, — сказала она себе. — Он просто предложил встретиться. Просто пообщаться. Ничего особенного.
Но внутри уже всё пело.
Фестиваль. День четвёртый. Стена.
Мэй работала с утроенной энергией. Девушка с бамбуком в волосах почти ожила — огромные глаза за стеклами век, тонкие пальцы, тянущиеся к небу, и в волосах — запутанные неоновые рыбки, которых она добавила вчера вечером.
Китайские бабушки всё так же глазели и цокали. Туристы фоткали. Другие художники подходили, хвалили, интересовались техникой.
Мэй отвечала, улыбалась, но краем глаза постоянно сканировала улицу.
Он придёт? Обещал же. Но у него тренировки, финал, команда...
В обед она чуть не подпрыгнула, когда сзади раздалось:
— Рыбки. Хорошее дополнение.
Она обернулась. Стоит. В той же чёрной толстовке, с наушниками на шее, с двумя стаканчиками кофе. Лицо каменное, глаза холодные. Но стаканчики — вот они, в руках.
— Ты пришёл, — выдохнула Мэй.
— Обещал, — пожал плечами он. — Держи.
Она спустилась с лесов, приняла кофе. Пальцы на секунду соприкоснулись. Он не отдёрнул руку. Просто смотрел на неё сверху вниз.
— Ты сегодня рано, — сказала Мэй. — Тренировка отменилась?
— Нет. Просто захотел прийти пораньше.
Она ждала объяснений. Их не было. Он просто стоял и смотрел.
— Ладно, — сказала она. — Тогда работай. То есть стой. То есть... ну, будь здесь.
Он кивнул и отошёл к своему привычному месту — стена напротив, откуда видно всё.
День тянулся медленно.
Мэй работала, а он стоял и смотрел. Иногда утыкался в телефон — видимо, отвечал на сообщения команды. Иногда просто наблюдал за её движениями.
Несколько раз их взгляды встречались. Он не отводил глаз. Просто смотрел в упор — холодно, изучающе. Как будто пытался запомнить каждое её движение.
Мэй это бесило и заводило одновременно.
— Ты всегда так смотришь на людей? — не выдержала она в какой-то момент.
— Только на тех, кто меня рисует, — ответил он спокойно.
Она поперхнулась.
— Откуда ты знаешь, что я тебя рисую?
— У тебя в альбоме была целая серия. "Незнакомого ей парнишки", кажется. Или я неправильно прочитал?
Мэй покраснела до корней волос.
— Ты... ты читал мои записи?
— Ты сама оставила альбом открытым, — без тени смущения ответил он. — Я не виноват, что у меня хорошая память.
Она хотела возмутиться, но передумала. Вместо этого сказала:
— Хочешь, нарисую тебя прямо сейчас?
Он замер. В глазах мелькнуло что-то — удивление? Интерес?
— Прямо сейчас?
— Ну да. Ты стоишь, я рисую. Два часа — и портрет готов. Если, конечно, у тебя есть два часа.
Он посмотрел на часы. Потом на неё. Потом снова на часы.
— Есть, — сказал коротко.
Мэй спрыгнула с лесов, достала альбом, уголь, села на ящик напротив него.
— Садись, — скомандовала она. — И замри.
Он сел на корточки, прислонившись спиной к стене. Замер. Лицо — каменное, как всегда.
— Так не пойдёт, — сказала Мэй. — Ты сейчас как статуя. Расслабься. Будь собой.
— Я всегда такой, — ответил он.
— Нет. Ты не всегда такой. Я видела твою улыбку. Я видела, как ты смущался из-за палочек. Ты там, внутри. Дай мне тебя нарисовать. Настоящего.
Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом... расслабился. Чуть заметно. Опустил плечи. Чуть склонил голову набок. В глазах появилось что-то живое.
— Так пойдёт? — спросил он.
Мэй кивнула и начала рисовать.
Два часа.
Она рисовала, а он сидел неподвижно. Удивительно, но он умел сидеть не двигаясь — сказалась дисциплина киберспортсмена, часы тренировок за компьютером.
Иногда она поднимала глаза и ловила его взгляд. Он смотрел на неё, на её руки, на уголь, летающий по бумаге. В глазах плескалось что-то... тёплое. Почти нежное.
Но стоило ей задержать взгляд дольше секунды, как он тут же отводил глаза и снова становился льдом.
— Ты когда-нибудь пробовал рисовать? — спросила она, не отрываясь от работы.
— Нет.
— Хочешь попробовать?
— Нет.
— Почему?
— Потому что у меня это будет плохо получаться. А я не люблю делать то, что получается плохо.
Мэй усмехнулась.
— Перфекционист?
— Профессионал. Привык быть лучшим.
— А если не получается быть лучшим?
— Тогда не сплю, пока не получится.
Мэй остановилась. Посмотрела на него внимательно.
— Так вот ты какой, — сказала она тихо. — Гонщик за идеалом.
— А ты нет?
— Я? — она усмехнулась. — Я рисую, потому что не могу не рисовать. Плохо, хорошо — какая разница. Если внутри горит, надо выпустить наружу. Иначе сгоришь.
Он смотрел на неё долго. Очень долго. Потом спросил:
— А у тебя внутри горит?
— Постоянно.
Он кивнул. Отвёл взгляд. Но Мэй заметила, как дрогнули его пальцы, лежащие на коленях.
Два часа спустя.
— Готово, — сказала Мэй и откинулась назад, разминая затекшую шею.
Она посмотрела на рисунок. Получилось. Даже лучше, чем ожидала.
На бумаге был он. Не тот ледяной монстр с экранов турниров. А живой человек — уставший, задумчивый, с едва заметной грустью в глазах. Чуть склонённая голова, расслабленные плечи, пальцы, сплетённые в замок. И в глазах — тот самый огонь, который она заметила вчера. Тёплый. Живой.
— Можно? — спросил он, протягивая руку.
Она отдала альбом.
Он смотрел долго. Очень долго. Лицо не менялось, но Мэй видела, как сжались его челюсти, как дрогнули уголки губ.
— Это... — становился. — Это я?
— Ты. Настоящий.
Он молчал. Потом вдруг поднял на неё глаза. В них было что-то, отчего у Мэй перехватило дыхание. Не холод. Не лёд. А благодарность. Глубокая, тёплая, почти пугающая в своей искренности.
— Спасибо, — сказал он тихо. — Мне никто никогда не показывал меня таким.
Мэй хотела что-то ответить, но он уже отвёл взгляд. Снова стал льдом. Снова спрятался.
— Это моё, — сказал он вдруг.
— Что?
— Рисунок. Это моё.
И прежде чем Мэй успела возразить, он аккуратно вырвал страницу из альбома.
— Эй! — возмутилась она. — Это мой альбом! Моя работа!
— Ты сама сказала — я настоящий. Значит, это часть меня. Я забираю.
Он смотрел на неё в упор. Холодно. Твёрдо. Но в глубине глаз плясали чёртики.
— Нарисуешь себе другого, — добавил он и спрятал рисунок во внутренний карман толстовки. — У тебя хорошо получается.
Мэй открыла рот. Закрыла. Снова открыла.
— Ты... ты... нахал!
— Я собственник, — поправил он. — Это разные вещи.
Он встал, отряхнул джинсы. Посмотрел на часы.
— Мне пора. Команда ждёт.
Мэй сидела на ящике, сжимая в руках альбом с пустой страницей, и смотрела на него снизу вверх.
— Ты придёшь завтра? — спросила она. Голос предательски дрогнул.
Он замер. Повернулся. Посмотрел на неё долгим взглядом.
— Приду, — сказал коротко. И добавил тише: — Куда я денусь от тебя, художница.
И ушёл. Быстро, не оборачиваясь. Растворился в толпе.
Мэй осталась сидеть с пустой страницей и бешено колотящимся сердцем.
Вечер. Отель.
Мэй сидела на кровати и смотрела на пустую страницу в альбоме. Там, где был его портрет, теперь зияла дыра. Вернее, ровный край вырванного листа.
— Собственник, — бормотала она. — Наглый японский собственник. Забрал мою работу. Испортил альбом.
Она хотела злиться. Но не могла. Потому что внутри разливалось странное тепло.
Он забрал рисунок. Спрятал в карман, к сердцу. Значит, оно ему правда нужно. Значит, она зацепила его чем-то.
Она открыла альбом на другой странице. Там были его записи:
"Спасибо, что увидела. Макс"
"Ты первая, с кем я могу просто молчать. Это дорогого стоит. Макс"
А теперь ещё и рисунок у него. Часть её души, унесённая в его кармане.
Мэй улыбнулась и погладила пустую страницу.
— Ладно, — прошептала она. — Нарисую другого. Ещё лучше.
Но она знала, что другой таким не получится. Потому что этот рисунок был особенным. В нём было то, что появляется, только когда смотришь на человека с нежностью.
А нежность, как оказалось, у неё уже была.
Тренировочная база. Ночь.
Макс сидел в своей комнате и смотрел на рисунок. Разложил его на столе, придавил углы, чтобы не сворачивался.
Он смотрел уже полчаса.
В комнату заглянул тиммейт, Монеси.
— Макс, ты идёшь ужинать? Все уже внизу.
— Потом.
Монеси зашёл внутрь, увидел рисунок.
— Ого, кто это тебя нарисовал? Похоже, блин. Прямо как живой.
Макс промолчал.
— Девушка? — догадался Монеси. — Ты познакомился с девушкой?
— Иди ужинай, Монеси.
— Ого! — Монеси расплылся в улыбке. — Наш ледяной монстр растаял! Дайте камеру, я сниму исторический момент!
Макс поднял на него тяжёлый взгляд. Монеси мгновенно испарился.
Оставшись один, Макс снова посмотрел на рисунок. Провёл пальцем по линии подбородка, по глазам, по губам.
— Кто ты такая, — прошептал он. — И почему я не могу перестать о тебе думать?
Рисунок молчал. Но в темноте шанхайской ночи, за тысячи километров от дома, впервые за долгое время ледяной парень чувствовал, что внутри что-то тает.
И это было страшно. И прекрасно. И неизбежно.
P.S. Утром Мэй найдёт в альбоме новую запись. Когда он успел? Она не знает. Но почерк твёрдый, аккуратный, мужской:
"Ты сказала, что внутри у тебя горит. У меня тоже горело. Потом погасло. А теперь снова зажигается. Из-за тебя. Спасибо. Макс".
Мэй прижмёт альбом к груди и будет улыбаться весь день.
А вечером он снова придёт к её стене. С кофе. И с этим своим ледяным лицом, за которым уже не спрятать то, что происходит внутри.