Китайский ужин
Шанхай. Утро следующего дня.
Мэй проснулась с ощущением, что внутри поселился маленький ураган. Она лежала в кровати, смотрела на трещину в потолке и глупо улыбалась.
— Он написал в моём альбоме, — прошептала она. — Он подписался "Макс". Он провожал меня до отеля. Он...
Она зарылась лицом в подушку и заорала от переизбытка чувств. Подушка приглушила звук, но не счастье.
Потом резко села.
— Так, Майя. Спокойно. Это ничего не значит. Он просто вежливый. Просто уставший. Просто...
Она посмотрела на альбом, лежащий на тумбочке. Открыла страницу с его надписью. Провела пальцем по буквам.
— Макс, — повторила она вслух. — Красивое имя.
Фестиваль. День третий. Стена.
Мэй работала как одержимая. Девушка с бамбуком в волосах уже обретала черты — огромные глаза, закрытые веки, тонкие пальцы, тянущиеся к небу. Краска ложилась легко, солнце светило, китайские бабушки всё так же глазели и цокали.
Но мысли были не здесь.
Она то и дело оборачивалась. Смотрела на улицу, откуда вчера появился Kyousuke. Ждала. Сама себе не признаваясь, что ждёт.
— Дура, — бормотала она. — У него тренировки. Команда. Ему не до тебя.
И продолжала рисовать.
Полдень. Солнце в зените.
Мэй стояла на лесах, докрашивая волосы девушки. Краска текла, приходилось быстро вытирать, работа шла медленно. Она злилась, лезла вверх, снова злилась.
Вдруг снизу раздался голос:
— Бамбук из головы. Интересная идея.
Мэй замерла. Кисть застыла в воздухе. Сердце пропустило удар.
Она медленно обернулась.
Внизу стоял он. В той же чёрной толстовке, джинсах, с наушниками на шее. В руках — два стаканчика с кофе. Лицо — каменное, непроницаемое. Как всегда.
— Ты... — выдохнула Мэй. — Ты как меня нашёл?
Он пожал плечами. Одно движение — холодное, отстранённое.
— У тебя в альбоме было написано название фестиваля. Я погуглил.
Мэй моргнула.
— Ты... погуглил? Зачем?
Он не ответил. Просто стоял и смотрел на неё снизу вверх. Потом протянул стаканчик.
— Кофе будешь? Или ты предпочитаешь работать голодной?
Мэй спустилась с лесов так быстро, что чуть не упала. Он даже не дёрнулся помочь — просто стоял и наблюдал. Холодно. Отстранённо. Как за экспериментом.
— Спасибо, — сказала она, принимая кофе. — Но ты не ответил. Зачем ты меня искал?
Он помолчал. Посмотрел куда-то в сторону, на её стену.
— Ты вчера слушала, — сказал наконец. — Не перебивала. Не лезла с советами. Не пыталась утешить, развеселить, спасти. Просто сидела и слушала.
Мэй ждала продолжения. Но его не было.
— И всё? — спросила она. — Из-за этого ты притащился через полгорода с кофе?
Он снова пожал плечами.
— Редкость, — сказал коротко. — Люди обычно лезут. Хотят что-то получить. Фото, автограф, внимание. А ты просто сидела.
Мэй смотрела на него и не знала, что сказать. Он стоял рядом — близко, но бесконечно далеко. Ледяной. Недоступный. И при этом пришёл. Сам. С кофе.
— Ладно, — сказала она наконец. — Тогда оставайся. Если хочешь. Я буду работать.
Он кивнул. Отошёл в сторону, прислонился к стене напротив, достал телефон и уткнулся в экран.
Мэй вернулась к работе. Но теперь каждые пять минут оборачивалась проверить — здесь ли он.
Он был здесь.
Два часа спустя.
Мэй работала, а он стоял у стены и смотрел. Не в телефон — на неё. Она чувствовала этот взгляд кожей. Холодный, изучающий, как будто он пытался понять, что она за человек.
Несколько раз их взгляды встречались. Он не отводил глаз. Просто смотрел в упор, без смущения, без улыбки. Как смотрит хирург на пациента. Или художник на натуру.
Мэй это одновременно бесило и заставляло сердце биться быстрее.
— Ты всегда так пялишься на незнакомых людей? — не выдержала она наконец.
— Ты не незнакомая, — ответил он спокойно. — У меня есть твой рисунок. И ты видела мою улыбку. Это уже не незнакомость.
Мэй поперхнулась воздухом.
— Это слово вообще существует?
— Я только что его придумал.
Она рассмеялась. Сама не ожидала. А он смотрел на её смех с тем же холодным любопытством. Но где-то глубоко в глазах мелькнуло что-то... тёплое? Или показалось?
Вечер. Закат.
Мэй закончила на сегодня. Спустилась с лесов, устало потянулась. Затекли спина, шея, руки. Она чувствовала себя выжатым лимоном.
Он всё ещё стоял у стены. Два часа. Просто стоял и смотрел.
— Ты вообще есть хочешь? — спросила она. — Или ты питаешься чужим творчеством?
Он чуть заметно дёрнул уголком губ. Почти улыбнулся. Почти.
— Хочу, — сказал он. — Ты знаешь, где здесь можно нормально поесть?
Мэй вспомнила ту забегаловку с пластиковыми стульями, куда водили её художники в первый день.
— Знаю. Но там дешёво и непафосно. Пойдёшь?
— Пойду.
Забегаловка "У дяди Чена".
Это было заведение, где пахло маслом, специями и потом. Пластиковые столы, шаткие стулья, меню на китайской стене, которую никто не переводит. Хозяин — толстый китаец с золотым зубом — орал на поваров, не переставая.
Мэй заказала острую лапшу с говядиной и пиво. Кyuosuke молча кивнул — то же самое.
Когда принесли еду, она жадно набросилась. А он сидел и смотрел на палочки в своих руках с лёгким ужасом.
— Ты чего? — спросила Мэй с набитым ртом.
Он поднял на неё глаза. В них впервые появилось что-то человеческое — растерянность.
— Я не умею ими пользоваться, — сказал он тихо.
Мэй замерла с лапшой, свисающей изо рта. Потом начала давиться смехом.
— Ты серьёзно? Ты — легенда киберспорта, монстр CS2, человек-лёд — не умеешь пользоваться палочками?
— Я японец, — ответил он с достоинством. — У нас свои традиции. Но я вырос на западной еде. Команда вечно в разъездах. Палочки как-то не пригодились.
Мэй смотрела на него и не могла остановить смех. Он сидел напротив, с тем же каменным лицом, но в глазах плескалось что-то похожее на смущение.
— Дай сюда, — сказала она, протягивая руку.
Он отдал палочки. Она показала, как держать, как двигать пальцами, как подхватывать лапшу. Он пытался повторить — неуклюже, сосредоточенно, смешно.
— Не так, — командовала Мэй. — Расслабь кисть. Ты не на мышке кликаешь. Это лапша, она не кусается.
Он поднял на неё взгляд. В нём мелькнуло что-то... опасное? Игривое?
— Ты надо мной смеёшься, — сказал он.
— Смеюсь, — честно призналась Мэй. — Но по-доброму. Ты такой... человеческий сейчас.
Он замер. Слово "человеческий" будто ударило его.
— Я всегда человеческий, — сказал он тихо. — Просто никто не смотрит дальше экрана.
Мэй перестала смеяться. Посмотрела на него внимательно. На его руки, сжимающие палочки. На его лицо, освещённое тусклым светом китайской лампочки.
— Я смотрю, — сказала она просто. — И вижу.
Тишина. Длинная, тягучая, как тот самый соус, в котором плавала лапша.
Потом он кивнул. Один раз. Коротко. И вернулся к еде.
Ужин продолжался.
Они ели молча. Но это было другое молчание — не то, когда чужие люди не знают, о чём говорить. А то, когда можно просто быть рядом и не нужно ничего делать.
В какой-то момент Мэй заметила, что он смотрит на её руки. На пальцы, испачканные краской. На старые шрамы от порезов бумагой. На синяк от лестницы.
— Ты рисуешь не только на стенах, — сказал он. Это был не вопрос.
— И в альбоме. И на бумаге. И иногда на себе, если краска кончилась, а идея есть.
Он чуть заметно усмехнулся.
— Ты странная.
— Ты уже говорил.
— Повторю. Ты очень странная.
Она пожала плечами.
— А ты холодный. И что?
Он задумался. Потом ответил:
— А ты не боишься холода.
Мэй посмотрела ему прямо в глаза.
— Я из России. Холод — моя родная стихия.
В его глазах мелькнуло что-то новое. Интерес? Уважение? Или просто любопытство?
Выход из забегаловки.
На улице стемнело. Шанхай горел огнями, шумел, дышал. Они стояли у входа, не зная, как попрощаться.
— Мне завтра на тренировку, — сказал он наконец. — Финал через два дня.
— Удачи, — сказала Мэй. — Я буду болеть.
Он посмотрел на неё. Долго. Пристально. Потом спросил:
— Ты придёшь?
— Билеты дорогие, — честно призналась она. — А я художница бедная.
Он кивнул. Задумался. Потом достал телефон, что-то набрал и убрал обратно.
— Завтра на стене, — сказал он. — В это же время. Если хочешь.
И ушёл. Быстро, не оборачиваясь. Растворился в толпе через три секунды.
Мэй стояла и смотрела ему вслед. В груди разливалось странное тепло.
— Что это было? — спросила она у пустоты.
Пустота не ответила. Но ответ был внутри.
Отель. Ночь.
Мэй сидела на кровати и смотрела в альбом. На той странице, где он написал вчера "Спасибо, что увидела. Макс", сегодня появилась новая запись.
Она не заметила, когда он успел. Но почерк был тот же — твёрдый, аккуратный, мужской.
"Ты первая, с кем я могу просто молчать. Это дорогого стоит. Макс".
Мэй прижала альбом к груди и закрыла глаза.
— Лёд, значит, — прошептала она. — А сам пишешь записочки в чужих альбомах.
Она улыбнулась и выключила свет.
Завтра будет новый день. И новая встреча у стены.
P.S. Маленькая деталь, которую не заметил никто:
Когда Макс уходил из забегаловки, он на секунду задержался за углом. Прислонился спиной к стене, закрыл глаза и выдохнул. Дрожащими руками достал телефон, открыл заметки и написал:
"Она смотрит на меня как на человека. Не как на идола. Не как на машину. Просто как на человека. Я не знаю, что с этим делать. Но мне тепло. Впервые за долгое время мне тепло".
Потом стёр заметку и пошёл в отель.
На лице — лёд. Внутри — землетрясение.