Турнир
Шанхай. Утро второго дня фестиваля.
Мэй проснулась с одной мыслью: "Он здесь. В этом городе. Я видела его вчера. Он говорил со мной".
Она лежала в кровати и смотрела в потолок. Трещина всё так же бежала по белому полю, напоминая, что она не дома. Но сейчас это даже радовало — дома бы такого точно не случилось.
— Так, Майя, — сказала она вслух, садясь на кровати. — Спокойно. Ты художница. Ты приехала работать. А этот парень... это просто случайность. Совпадение. Город маленький. Ну, относительно.
Она заставила себя встать, умыться, одеться. Но мысли возвращались к нему снова и снова. К его голосу. К его взгляду. К тому, как он сказал: "Хороший рисунок. Ты поймала то, чего нет на фото".
— Заткнись, Майя, — приказала она себе. — Иди работай.
Фестиваль. Полдень.
Мэй стояла перед своей стеной и пыталась сосредоточиться на контурах девушки с бамбуком в волосах. Краска ложилась хорошо, солнце грело, китайские бабушки глазели и цокали языками. Но внутри всё дрожало.
В какой-то момент она не выдержала. Достала телефон, забила в поиск: "Шанхай CS2 турнир билеты".
Цены оказались... космическими. Официальные билеты давно раскупили, перекупы драли в три дороги. У Мэй были деньги только на еду и краску. Призовые за фестиваль ещё не выплатили, да и не факт, что она вообще получит приз.
— Ладно, — вздохнула она. — Значит, не судьба.
Спрятала телефон и продолжила работать. Но мысль засела гвоздём.
Вечер. Окраина арены.
Мэй сама не заметила, как ноги принесли её к стадиону. Огромное здание из стекла и металла, сверкающее огнями, окружённое толпами людей. Неон, экраны, очереди, полиция, фанаты в майках с логотипами команд.
Она стояла в стороне, сжимая в руках альбом, и смотрела на это безумие.
— Ну и как ты сюда попадёшь, дура? — спросила она себя.
— Девушка, билет не надо? — раздалось за спиной.
Мэй обернулась. Перед ней стоял щуплый китаец с хитрыми глазами и пачкой билетов в руках. Спекулянт. Классический.
— Сколько? — спросила Мэй, хотя знала, что ответ ей не понравится.
— Три тысячи юаней. Лучшее место.
Мэй присвистнула. Это были почти все её деньги до призовых.
— Дорого.
— Рынок, детка, — китаец пожал плечами. — Спрос большой. Полуфинал всё-таки.
Мэй развернулась и пошла прочь. Но сделала всего десять шагов. Остановилась. Обернулась.
Спекулянт всё ещё стоял, пересчитывая деньги какого-то парня в худи.
Мэй смотрела на арену. На огни. На людей, входящих внутрь. И вдруг чётко осознала: она не уйдёт. Она должна попасть туда. Не как фанатка. Не как одержимая. А как... как та, кому он сказал "хороший рисунок".
Она подошла к спекулянту, когда тот освободился.
— Слушай, — начала она. — У меня нет трёх тысяч. Но я могу предложить кое-что другое.
Китаец смерил её взглядом.
— Что именно?
Мэй достала альбом. Открыла на чистой странице. Вытащила из рюкзака уголь.
— Я художница. Участница фестиваля. — Она показала свой бейдж. — Я нарисую твой портрет. Прямо сейчас. Здесь. А ты дашь мне билет.
Китаец заржал.
— Девушка, ты серьёзно? Портрет за три тысячи?
— Не просто портрет. — Мэй уже загорелась. — Ты посмотри на меня. Я профессиональный стрит-арт художник. Мои работы висят на стенах Нового Орлеана. Когда я вернусь в Америку, этот портрет будет стоить намного дороже. А ещё я могу нарисовать тебя с твоей девушкой. Или с мамой. Подумай.
Китаец задумался. Посмотрел на её альбом. На её руки, испачканные краской. На её глаза — горящие, упрямые, русские.
— Двадцать минут, — сказал он вдруг. — И чтобы похож был.
Мэй чуть не завизжала от радости.
— Идёт!
Полуфинал. За пять минут до начала.
Мэй влетела в здание арены, сжимая в руке заветный билет. Спекулянт (его звали Вэй, и портрет вышел отличный, она даже сама удивилась) сдержал слово — место оказалось на галёрке, но зато в центре, с отличным обзором на огромные экраны.
Она плюхнулась на кресло, тяжело дыша. Рядом сидели китайские фанаты — орущие, машущие плакатами, с флагами. Атмосфера зашкаливала.
— Успела, — выдохнула Мэй. — Чокнутая русская дура, ты успела.
Арена.
Свет погас. Заиграла эпичная музыка. На экранах замелькали логотипы команд, нарезки с игроками, огни, спецэффекты. Толпа взревела.
Мэй смотрела во все глаза. Она никогда не была на таких мероприятиях. В Новом Орлеане тусовки уличных художников проходили под мостами с пивом и джазом. А здесь — космос. Настоящий космос.
На сцену вышли команды. Японцы — в синей форме. Китайцы — в красной. Толпа разделилась, но китайских фанатов было, конечно, больше.
И вот он. На огромном экране — Kyousuke.
Крупный план. Его лицо, освещённое неоном, абсолютно спокойное. Он смотрит в монитор, не обращая внимания на ревущую толпу. Глаза — лёд. Губы сжаты в тонкую линию.
У Мэй перехватило дыхание.
— Боже, — прошептала она. — Ты правда существуешь.
Игра.
Мэй не понимала в CS2 почти ничего. Она знала только базовые правила — кто стреляет, кто побеждает. Но этого хватило, чтобы погрузиться в происходящее с головой.
Она следила за ним. Только за ним.
Как он сидит — абсолютно неподвижно, только пальцы летают по мышке и клавиатуре. Как он реагирует на выигранные раунды — никак, просто кивает. Как он принимает поражения — тоже никак, просто закрывает глаза на секунду и снова открывает.
В перерывах между картами на экране показывали лица игроков крупным планом. Kyousuke пил воду, вытирал пот со лба, переговаривался с командой. Ни разу не улыбнулся. Ни разу не изменил выражения лица.
Но Мэй видела то, чего не видели другие. Видела, как на секунду сжимаются его челюсти после проигранного раунда. Как чуть заметно расслабляются плечи после выигранного. Как он смотрит на свои руки — будто проверяет, слушаются ли они.
— Ты там, — шептала она. — Ты живой. Я знаю.
Решающий момент.
Последняя карта. Счёт равный. Напряжение такое, что, кажется, воздух можно резать ножом. Рядом с Мэй китаянка лет двадцати молится на родном языке. С другой стороны парень вцепился в подлокотник так, что побелели костяшки.
На экране — Kyousuke. Его команда в меньшинстве, остался один против троих. Шансов почти нет.
Он делает ход. Невероятный. Выносит одного, второго, третьего — всех. Толпа взрывается так, что Мэй закладывает уши.
А он просто снимает наушники. Закрывает глаза на секунду. Потом открывает и смотрит в монитор без всякого выражения.
— Выиграли, — говорит комментатор. — Какой же холодный парень!
Мэй смотрит на экран. И вдруг замечает то, чего никто не замечает.
Kyousuke чуть заметно улыбается. На одну миллисекунду. Только уголками губ. И тут же прячет улыбку обратно в лёд.
Но Мэй видела.
— Ах ты ж... — шепчет она. — Ты там. Ты правда там.
После матча.
Игра закончилась победой японцев. Толпа разделилась — китайские фанаты расстроены, японские (их тут немного, но они есть) орут от счастья.
Мэй сидит на своём месте и не может пошевелиться. Она только что видела нечто невероятное. Не игру — человека. Живого человека под маской льда.
Люди вокруг встают, расходятся. Кто-то плачет, кто-то обнимается, кто-то уже лезет в телефон заказывать такси.
Мэй выходит из зала последней. Бредёт по коридорам, не разбирая дороги, и вдруг понимает, что забрела в служебную зону. Охраны рядом нет — видимо, все заняты фанатами у главного выхода.
Она идёт дальше. Сама не зная куда. И выходит к чёрному входу.
Там, на каких-то ящиках, сидит ОН.
Один. Без команды. Без охраны. Сидит, смотрит в пустоту, и в свете одинокого фонаря кажется совсем не монстром киберспорта, а просто уставшим парнем.
Мэй замирает.
Он поднимает голову.
Смотрит на неё.
Узнаёт.
— Ты опять, — говорит без удивления.
Голос уставший, хриплый. Как будто он не разговаривал несколько часов.
Мэй открывает рот. Закрывает. Потом выдавливает:
— Я... не слежу за тобой. Честно. Я просто... ну... билет выменяла. На портрет. У спекулянта. И попала. А теперь забрела случайно. Правда.
Он смотрит на неё долго. Очень долго.
— Ты всегда так много говоришь, когда врёшь?
— Я не вру!
— Врёшь. — Он чуть заметно усмехается. — Но я тебя не виню. Тут легко заблудиться.
Мэй не знает, что делать. Уйти? Подойти? Остаться?
Он решает за неё.
— Садись, — кивает на соседний ящик. — Если хочешь.
И Мэй садится.
Чёрный вход. Ночь.
Они сидят молча. Минут пять. Десять. Где-то далеко шумит город, сигналят машины, орут фанаты. А здесь, на задворках арены, тихо и пусто.
Потом он вдруг начинает говорить.
О проигрыше. О том, как тяжело проигрывать, когда вся команда ждёт от тебя чуда. О давлении. О том, что никто не видит за экраном человека. Только машину. Только холод. Только лёд.
Мэй слушает. Не перебивает. Не лезет с советами. Просто слушает.
Когда он замолкает, она говорит:
— Я видела твою улыбку.
Он поворачивает голову.
— Что?
— После того раунда. Когда один против троих. Ты улыбнулся. На секунду. Потом спрятал обратно. Но я видела.
Он смотрит на неё так, будто видит впервые.
— Ты... видела?
— Да. И знаешь что? — Она улыбается. — У тебя хорошая улыбка. Жалко, что ты её прячешь.
Тишина. Длинная, звенящая.
Потом он отводит взгляд. Смотрит куда-то в темноту.
— Ты странная, — говорит тихо. — Очень странная.
— Я русская, — пожимает плечами Мэй. — Мы все странные.
И вдруг он смеётся. Тихо, коротко, почти неслышно. Но смеётся.
— Русская, значит. А в Шанхае что делаешь?
— Рисую. Фестиваль. Стены.
— А на турнир зачем пришла?
Мэй молчит. Потом отвечает честно:
— Хотела увидеть тебя вживую. Не на фото. Не на экране. А здесь. Живого.
Он смотрит на неё. В темноте его глаза кажутся чёрными, но в них что-то теплеет.
— Увидела?
— Увидела.
— И что скажешь?
Мэй думает. Потом говорит:
— Ты не холодный. Ты просто устал. И боишься показать, что внутри. Я тоже такая.
Он молчит долго. Потом встаёт.
— Поздно уже. Тебя проводить?
— Я сама. У меня отель недалеко.
— Провожу, — говорит он таким тоном, что спорить бесполезно.
Они идут по ночному Шанхаю. Вместе. Рядом. И оба молчат.
Но молчание это — совсем другое. Не то, когда чужие. А то, когда свои.
P.S. Маленькая деталь, которую Мэй заметит только утром:
В её альбоме, на чистой странице, которую она открывала перед тем, как рисовать спекулянта, появилась новая запись. Чужим почерком, твёрдым и аккуратным:
"Спасибо, что увидела. Макс".
Когда это он успел? Она не помнит, чтобы давала ему альбом. А он взял. И написал.
Мэй прижимает альбом к груди и улыбается. Впервые за долгое время — по-настоящему.