Шанхай?
Октябрь. Новый Орлеан. Жара спадает, но дышать всё ещё тяжело.
Мэй сидела в своей мастерской и смотрела на недорисованный портрет. Японец с ледяными глазами смотрел на неё со стены уже третий месяц. Она рисовала его снова и снова — по фоткам с турниров, по скринам с трансляций, по памяти. У неё была целая серия: "Незнакомого ей парнишки".
Она не знала, зачем это делает. Просто руки сами тянулись. В этих рисунках было что-то, чего она не могла объяснить. Может быть, родство душ. Может быть, просто одержимость красивым лицом. А может, предчувствие.
Середина октября. Странное объявление.
Однажды вечером Мэй зашла в свой любимый бар на Френчмен-стрит. Там играл джаз, пахло виски и жареными креветками, а старина Джонсон сидел за стойкой и потягивал колу (бросил пить лет двадцать назад, но любил атмосферу).
— Маленькая русская! — заорал он, увидев Мэй. — Иди сюда, у меня для тебя новость.
Мэй подошла, взяла у бармена колу с лаймом и уставилась на Джонсона вопросительно.
— Слышала про конкурс? — Джонсон достал из кармана мятый листок. — Шанхай. Международный фестиваль уличного искусства. Лучшие художники со всего мира. Три недели, стены, краски, тусовка. И приз — десять тысяч долларов.
Мэй замерла. Шанхай. Она слышала об этом фестивале — о нём говорили в тусовке, но она никогда не думала, что сможет туда попасть.
— И что? — осторожно спросила она. — Я должна просто взять и поехать?
— Не просто, — Джонсон хитро прищурился. — Надо пройти отбор. Прислать портфолио, эскизы, концепцию. Жюри решает, кто достоин.
Мэй вздохнула. Денег на поездку всё равно нет. Даже если её выберут, билеты, жильё, краски — это всё стоит бешеных денег.
— Ладно, старик, — она допила колу. — Помечтать не вредно.
Но Джонсон не унимался. Через неделю он притащил ей заявление на участие, заполненное от руки.
— Я уже всё за тебя отправил, — сказал он с гордостью. — Твои фотки, твои работы, твою дурацкую русскую душу. Жди ответа.
Мэй хотела рассердиться, но не смогла. Старик верил в неё больше, чем она сама.
Начало ноября. Письмо.
Оно пришло на электронку ранним утром. Мэй только вернулась после ночной смены в баре (она всё ещё мыла там посуду, потому что художники донатами не платят за аренду), включила ноут и увидела уведомление.
Тема: "Shanghai Street Art Festival — Official Invitation"
Она не открывала минуту. Просто смотрела на экран и боялась. Потом нажала.
*"Уважаемая Мэй (Майя)!
Мы рады сообщить вам, что ваше портфолио прошло отбор. Жюри было впечатлено вашей серией "Русская душа в Новом Орлеане", а также концепцией, которую вы прислали (даже не зная, что Джонсон отправил концепцию от её имени, старый хитрец).
Мы приглашаем вас принять участие в фестивале с 25 ноября по 15 декабря в Шанхае. Организаторы оплачивают перелёт, проживание и предоставляют все необходимые материалы.
Пожалуйста, подтвердите участие в течение трёх дней..."*
Мэй перечитала письмо три раза. Потом встала, подошла к окну, посмотрела на улицу. Там орали туристы, играл саксофон, пахло жареным сахаром.
— Твою ж мать, — выдохнула она.
И разрыдалась.
Две недели до отъезда.
Эти две недели Мэй жила как в бреду. Она уволилась из бара (дон Педро расстроился, но сказал: "Езжай, детка, прославляй нас"), собрала вещи, нарисовала прощальную стену в доках — огромную русскую матрёшку, из которой вылетают птицы в сторону Китая.
Джонсон ходил за ней хвостом и давал советы. Люси подарила новые кисти. Мигель притащил чемодан красок. Даже брат Тимоти пришёл благословить.
— Бог ведёт тебя, сестра, — сказал он, и Мэй впервые не захотела спорить.
Но была одна деталь.
За пару дней до отъезда Мэй случайно наткнулась в интернете на новость: в Шанхае в то же самое время проходит крупный турнир по CS2. Полуфиналы и финал как раз попадают на дни фестиваля.
Она замерла. Сердце забилось быстрее.
Kyousuke. Там будет Kyousuke.
Она открыла расписание турнира. Да, его команда играет в полуфинале 2 декабря. Как раз когда у неё будет выходной между стеной.
Мэй долго смотрела в потолок. Потом достала альбом и открыла страницу с его портретом.
— Судьба? — спросила она у рисунка. — Или просто совпадение?
Рисунок молчал. Но в его глазах ей почудился ответ.
День отъезда. Аэропорт Нового Орлеана.
Джонсон, Люси и Мигель пришли провожать. Джонсон обнял её так крепко, что хрустнули кости.
— Ты там это... — он замялся. — Будь осторожна. Китай — это тебе не наш бардак. Там порядок.
— Я справлюсь, старик.
— Знаю. Ты сильная. Ты русская. — Он улыбнулся беззубым ртом. — Но если что — звони. Я прилечу.
Люси плакала. Мигель молчал и смотрел влюблёнными глазами.
Мэй прошла контроль, обернулась в последний раз. Они стояли втроём — странная семья, которую она нашла на другом конце света. Люди, которые приняли её, несмотря на её молчаливость, её холодность, её русскую тоску.
— Я вернусь! — крикнула она. И сама не поняла, врёт или нет.
Перелёт.
Новый Орлеан — Лос-Анджелес — Шанхай. Шестнадцать часов в воздухе, смена дня и ночи, смена миров.
Мэй сидела у иллюминатора и смотрела на облака. В наушниках играл джаз — на прощание Джонсон записал ей плейлист с лучшими саксофонистами города.
Она думала о стенах, которые ей предстоит раскрасить. О новых людях, которых она встретит. О городе, который станет временным домом.
И о нём.
Она вытащила из рюкзака альбом, открыла страницу с его портретом. Японец смотрел холодно, отстранённо, как всегда.
— Посмотрим, какой ты в жизни, — шепнула Мэй. — Посмотрим, есть ли за льдом что-то живое.
Самолёт нырнул в облака. Впереди был Шанхай. Впереди была встреча, которая перевернёт всё.
Прилёт. Шанхай. Ночь.
Она вышла из аэропорта, и её ударило воздухом. Не таким, как в Новом Орлеане — там он был влажным и сладким, как сироп. Здесь — сухим, холодным, с привкусом смога и миллионов жизней.
Шанхай светился. Неон, огни, реклама, люди. Бесконечные люди.
Мэй села в такси (водитель не говорил по-английски, но адрес отеля был написан иероглифами) и поехала в центр.
Она смотрела в окно и не верила. Небоскрёбы, храмы, рынки, снова небоскрёбы. Город будущего, построенный на костях прошлого.
В отеле её ждал номер — маленький, но чистый, с видом на огни. На столе лежала папка с программой фестиваля, карта города и пропуск.
Мэй упала на кровать и провалилась в сон без сновидений.
Утро первого дня.
Она проснулась от света. Солнце било в окно, отражалось от стеклянных стен соседних небоскрёбов и заливало комнату золотом.
Мэй подошла к окну. Внизу кипела жизнь — миллионы людей спешили по делам, машины сигналили, где-то играла музыка.
Она достала телефон, набрала сообщение Джонсону: "Долетела. Жива. Город безумный. Спасибо, старик".
Потом открыла навигатор и нашла арену, где проходил турнир. Полтора часа на метро. Не близко, но и не далеко.
— Успеется, — сказала она вслух. — Сначала работа.
Она оделась, взяла рюкзак с альбомом и вышла в город, который должен был стать её новым холстом.
Но где-то глубоко внутри уже знала: главное событие случится не на стенах.
P.S. Маленькая деталь про Джонсона
Через месяц, когда Мэй уже будет в эпицентре событий, она получит от Джонсона письмо. В конверте окажется старая фотография — он, молодой, с баллончиком в руке, стоит на фоне стены в Нью-Йорке. Рядом с ним — молодой парень с безумными глазами.
На обороте подпись: "Жан-Мишель Баския, 1982. Мы тогда мечтали завоевать мир. Ты завоюешь, детка. Я знаю".
Мэй заплачет. Спрячет фото в альбом, рядом с портретами Kyousuke. И поймёт: она не одна. За ней — целая вселенная людей, которые в неё верят.
Даже если они за тысячи километров.