Бамбук из головы \\ Kyousuke

Первое прикосновение.

Новый Орлеан встретил Мэй не только влажной жарой и джазом. Он встретил её стенами. Они были везде — старые кирпичные склады в районе доков, обшарпанные фасады Французского квартала, бетонные ограждения на набережной, ржавые гаражи в промзонах. И все они кричали: "Нарисуй нас!"

Первые две недели Мэй просто бродила по городу с фотоаппаратом. Старая "мыльница", купленная за 20 долларов в комиссионке, щёлкала всё подряд. Она фотографировала стены, текстуры, трещины, облупившуюся краску. Дома сидела и разглядывала снимки, пытаясь понять этот город.

Новый Орлеан оказался не просто местом на карте. Это был живой организм. Город, который никогда не спит, но при этом постоянно помнит о смерти. Город, где католические соборы соседствуют с магазинами вуду, где на одних и тех же улицах играют джаз и гадают на картах Таро, где каждый второй дом хранит историю призрака.

Мэй влюбилась в эту эстетику с первого вздоха.

Первая работа.

Через месяц после приезда она нашла стену. Старый склад на границе Французского квартала и какого-то совсем опасного района. Стена выходила в тупик, где никто не ходил, — идеальное место для первого шага.

Мэй пришла ночью с тремя баллонами: чёрный, белый и синий. Дрожащими руками набросала контур. Девушка с закрытыми глазами, из глаз которой текут слёзы, превращающиеся в рыб. Рыбы плывут вниз и растворяются в волнах.

Она рисовала до утра. Когда взошло солнце, отошла на шаг и чуть не заплакала. Это была она. Её душа, перенесённая на стену. Русская тоска, смешанная с океаном.

Утром мимо прошёл старый негр с собакой. Увидел стену, остановился, посмотрел долго. Потом повернулся к Мэй (она сидела на корточках у стены, собирая пустые баллоны) и сказал:

— Ты та девчонка, которая рисует по ночам?
— Да.
— У тебя дар, детка. Ты видишь то, чего не видят другие.

Он ушёл, а Мэй ещё долго сидела и смотрела на свою работу. В тот день она поняла: это её место. Здесь её поймут.

Как она нашла свой стиль.

Новый Орлеан изменил её палитру. В России она рисовала мрачно: чёрный, серый, тёмно-синий, иногда красный для акцентов. Здесь краски проникли в неё с воздухом, с едой, с музыкой.

В её работах появились:

• Бирюзовый — цвет воды в Миссисипи на закате
• Золотой — цвет куполов собора Святого Луи
• Фиолетовый — цвет ночного неба над болотами
• Изумрудный — цвет листвы магнолий
• Оранжевый — цвет креветок в кипящем масле
• Алый — цвет губ джазовых певиц в клубах на Бурбон-стрит

Но при этом она не стала рисовать открытки для туристов. Её стиль остался глубоким, иногда пугающим. Просто теперь мрак просвечивал яркими цветами, как будто надежда пробивается сквозь тоску.

Темы её работ.

1. Слияние культур.
Она рисовала русских девок в кокошниках, танцующих джаз. Бабушек в платках, сидящих на крыльце с бокалами абсента. Волков, играющих на саксофонах. Медведей в масках вуду. Это была Россия, увиденная через призму Нового Орлеана.

2. Духи и призраки.
Новый Орлеан — город призраков. Здесь каждый дом что-то помнит, каждый переулок хранит чью-то тайну. Мэй рисовала прозрачных людей, идущих сквозь стены, танцующих на кладбищах, сидящих на балконах рядом с живыми. Её призраки не были страшными. Они были такими же уставшими и одинокими, как она.

3. Вода.
Город стоит на воде, окружён водой, пронизан водой. Мэй рисовала волны, затопленные улицы, рыбу, плывущую по небу, дельфинов в облаках. Вода стала для неё символом свободы — текучей, неуловимой, вечной.

4. Лица.
Она помешалась на лицах. Лица джазовых музыкантов, лицa уличных проповедников, лица проституток с Бурбон-стрит, лица стариков, сидящих на крыльце. Она могла часами наблюдать за человеком, а потом переносить его на стену — не портрет, а суть. То, что прячется за глазами.

Техника.

Мэй работала не только баллончиками. В Новом Орлеане она научилась смешивать техники:

• Аэрозоль для фона и больших плоскостей
• Акрил для деталей (тонкие кисти, купленные в художественном магазине на Мэгэзин-стрит)
• Трафареты для сложных узоров (она вырезала их сама по ночам)
• Набрызг для текстур (зубная щётка и старая расчёска)
• Коллаж — иногда вклеивала в стены куски афиш, газет, фотографий

Однажды какой-то уличный художник увидел, как она работает, и сказал: "Ты не рисуешь, детка. Ты колдуешь". Ей понравилось.

Места, где она рисовала.

Доки у Миссисипи.
Там пахло рыбой, тиной и дальними странами. Огромные ржавые контейнеры, старые краны, тени кораблей. Мэй лазила по этим докам как кошка, зная каждую дыру в заборе. Стены складов были её главными холстами. Один из них, самый большой, она превратила в настоящую галерею — за два года там появилось больше двадцати её работ.

Заброшенный парк аттракционов.
К югу от города, там, где ураган Катрина уничтожил всё, остались ржавые качели и обломки американских горок. Мэй ездила туда на стареньком велосипеде, купленном за 30 долларов. Рисовала на бетонных основаниях аттракционов. Её клоуны с грустными глазами смотрели на пустые трибуны, а разбитые карусели становились фоном для призрачных детей.

Кладбище Святого Луи.
Старое кладбище, где склепы стоят над землёй (из-за болотистой почвы). Мэй никогда не рисовала на самих склепах — уважала мёртвых. Но стена вокруг кладбища стала местом паломничества уличных художников. Её участок — девушка в чёрном, стоящая на коленях перед склепом, из которого вырастает дерево. Корни дерева обвивают склеп, а ветки уходят в небо. Символ жизни после смерти.

Байу.
Болота за городом. Мэй ездила туда с местными проводниками, которые знали тропы. Рисовала на стволах упавших деревьев, на старых рыбацких хижинах, на ржавых лодках. Аллигаторы смотрели на неё из воды, а она рисовала их души — птиц, вылетающих из пастей.

Местная тусовка.

Новый Орлеан — Мекка для уличных художников. Здесь свои законы, свои короли, свои легенды. Мэй быстро вписалась, хотя поначалу её сторонились — слишком замкнутая, слишком странно смотрит.

Первый, кто принял её, был старик Джонсон. Тот самый негр с собакой, который увидел её первую работу. Он оказался легендой — в 70-х он рисовал с самим Баскией, потом переехал в НО, работал таксистом, рисовал по ночам. Сейчас ему было под семьдесят, он хромал и почти не брал кисть в руки. Но он знал всех и вся.

Джонсон ввёл Мэй в круг. Показал лучшие стены, научил уходить от полиции, объяснил, где брать дешёвую краску. Он называл её "дочка" и смотрел с такой теплотой, что у Мэй щемило сердце — впервые за много лет кто-то старший относился к ней по-доброму.

Потом были другие.

Люси — чернокожая лесбиянка с дредами, рисовавшая огромных женщин с крыльями. Они стали подругами, иногда работали вместе, ночёвывали в студии Люси в Тремэ, пили дешёвое вино и спорили об искусстве до утра.

Мигель — мексиканец, рисовавший черепа и святых. Он был влюблён в Мэй, но она не замечала. Или делала вид, что не замечает.

Брат Тимоти — бывший наркоман, а теперь уличный проповедник, который рисовал библейские сюжеты на стенах заброшенных церквей. Он считал Мэй ангелом, посланным Богом, и однажды пытался крестить её прямо на улице. Она убежала, но потом они подружились.

Её мастерская.

Квартира тётки Лиды постепенно превращалась в студию. Мэй содрала старые обои, покрасила стены в белый. Купила большой стол на блошином рынке. Развесила свои работы — те, что можно было снять со стен и принести домой.

В углу стояли баллоны, банки с краской, кисти, трафареты. На подоконнике — банка с кистями и череп какой-то птицы, найденный в байу. На стенах — фотографии, наброски, открытки.

Запах в квартире стоял особенный: краска, скипидар, кофе и немного сырости из открытого окна.

По ночам сюда доносилась музыка из бара через дорогу. Мэй часто работала под этот джаз — грустный, пьяный, настоящий.

Одна ночь творчества.

Лето. Третий час ночи. Мэй сидит на крыше своего дома (она научилась туда забираться через пожарную лестницу). Перед ней на мольберте (обычном, вынесенном из квартиры) — большой лист бумаги. Она рисует углём.

Внизу играет саксофон. Кто-то пьяный кричит. Где-то далеко воет сирена. Воздух такой влажный, что кажется, можно пить.

Мэй рисует парня. Японца. Того самого, с турниров. Она уже сто раз рисовала его по фоткам, но сегодня он выходит сам собой — из угля, из темноты, из музыки.

Она не знает, зачем она это делает. Просто руки сами ведут. Он смотрит с листа холодно, отстранённо, но в глазах — тоска. Такая же, как у неё.

Она заканчивает, откидывается на спинку стула и долго смотрит на рисунок. Саксофон внизу смолкает. Тишина.

— Ты кто такой? — шепчет Мэй. — И почему я не могу перестать тебя рисовать?

Рисунок молчит. Только глаза смотрят в ответ.

Мэй вздыхает, убирает мольберт и идёт спать. Завтра новый день. Новые стены. Новая краска.

А он останется с ней. Как и все её призраки.

P.S. Детали, которые важно знать:

• У Мэй есть альбом (старый, потрёпанный, в кожаном переплёте, купленный на блошином рынке), куда она зарисовывает лица незнакомцев в барах и на улицах. Там уже около 300 портретов. И десяток портретов Кёсукэ — зарисованных с фотографий, с экрана телефона, из памяти.
• Она подписывает свои работы тегом "MAI" — просто четыре буквы, без лишних значков. Но если присмотреться, в букве "I" спрятан маленький волк.
• Её самая известная работа в городе — "Русская русалка" на стене склада в доках. Девушка в кокошнике, сидящая на волне, из которой торчат обломки кораблей. Туристы специально ищут это место, чтобы сфотографироваться. Мэй получает от этого странное удовольствие — её тоска стала достопримечательностью.
• Однажды её чуть не арестовали. Полицейский, молодой парень, увидел, как она рисует ночью, подошёл, посветил фонариком. Она замерла. Он посмотрел на работу, потом на неё и сказал: "Через час тут будет обход. Закончишь — сваливай". И ушёл. Мэй потом долго смеялась — в России менты так не шутят.
• В её комнате висит карта Нового Орлеана, на которой она отмечает булавками места, где рисовала. Булавок уже больше сотни. Город становится её личной галереей под открытым небом.