Карие глаза
Через какое то время девушка пошла в дом к бабушке которой уже нет в живых. Зайдя в дом, она посмотрела в комнату где до сих пор без сознания лежал тот воин. Она узнала он того парня что юношу зовут Салих. Она обработала его рану.
А после Марьям вышла из дома бабушки с пустым кувшином, чтобы набрать свежей родниковой воды. В тот самый миг, когда она отошла от порога, Салих медленно разомкнул глаза. Взгляд его был затуманен, сознание возвращалось постепенно, словно туман над ущельем рассеивался под лучами утреннего солнца. Он огляделся: низкие глинобитные стены, дымный след от очага, сушёные травы, свисающие с балок потолка. Всё вокруг дышало стариной и покоем.
Он попытался приподняться, но острая боль в плече заставила его застонать и опуститься обратно на лежанку, укрытую овчиной. Память возвращалась обрывками: схватка с разбойниками у перевала, удар клинка, падение, тьма…
В этот момент Марьям вернулась. В руках у неё был полный кувшин, от которого поднимался лёгкий пар — вода была взята из источника, что бил у подножия священной скалы. Заметив, что юноша пришёл в себя, она замерла на мгновение, а затем, справившись с волнением, поставила кувшин на низкий деревянный стол и подошла к лежанке.
— Ты очнулся, — тихо сказала она, и в голосе её прозвучала неподдельная радость. — Слава предкам, ты выжил.
Салих посмотрел на неё внимательно — тёмные глаза, строгие черты лица, волосы, скрытые под платком, руки, покрытые следами труда. В её взгляде не было враждебности, лишь забота и тревога.
— Кто ты? — хрипло спросил он, с трудом шевеля пересохшими губами.
— Я Марьям, — ответила она, опускаясь рядом на колени. — Я нашла тебя раненым и принесла сюда, в дом моей бабушки. Уже прошла неделя, как ты лежишь без сознания. Я ухаживала за тобой, мазала рану отваром зверобоя и тысячелистника, меняла повязки.
Она подала ему стакан холодной воды, поддерживая его голову рукой, чтобы ему было легче пить. Салих сделал несколько глотков, и свежесть воды вернула ему немного сил.
— Почему? — спросил он. — Почему ты помогла мне? Ты же не знала, кто я.
Марьям слегка улыбнулась:
— По законам адата, нельзя оставить раненого без помощи. Даже если он из чужого рода. Кровь проливать — дело мужское, а спасать жизнь — долг всякого, в ком есть честь.
Салих помолчал, обдумывая её слова. Он чувствовал благодарность, но и тревогу: где Саид? Что с ним?
— А мой друг… Саид, — произнёс он. — Он искал меня?
Марьям на мгновение опустила глаза. В душе её боролись два чувства: верность обычаю скрывать то, что может принести беду, и желание сказать правду. Наконец, она решилась:
— Да, он приходил сюда. Искал тебя. Я не сказала ему, что ты здесь. Я не знала, друг ты или враг нашему роду. Но теперь вижу — ты не злодей.
— Саид — мой брат по духу, — твёрдо сказал Салих. — Он бы не оставил меня. И я не оставлю тебя в долгу. По законам гор, кто спас жизнь, тому я обязан благодарностью до конца дней.
Марьям кивнула, понимая, что эти слова — не просто благодарность, а клятва, скреплённая древними обычаями.
— Отдыхай, — сказала она. — Тебе нужно набраться сил. Рана ещё не зажила до конца. А я позову старейшину Абдуллу. Он мудрый человек — он решит, как быть дальше, чтобы соблюсти и честь, и безопасность.
Она поднялась, взяла кувшин и направилась к двери, но на пороге остановилась и обернулась:
— Не бойся ничего. Здесь ты под защитой.
Салих проводил её взглядом и закрыл глаза. В груди его разливалась теплота — не только от целебного отвара, но и от осознания, что в этом чужом селе нашёлся человек, который, следуя законам адата, спас ему жизнь.
Марьям на мгновение замерла на пороге, вспомнив свои слова о старейшине. Но что‑то внутри подсказало ей: пока не нужно никого звать. Салих ещё слаб, а вести его к старейшине — значит открыть тайну, которую она хранила неделю. Вместо этого она тихо повернулась и направилась на кухню.
Там, у очага, она взяла плоский хлеб, испечённый утром, кусок козьего сыра, свежий творог в глиняной миске и заварила чай из горных трав — душицы, чабреца и мяты. Аромат разнёсся по дому, и Салих, уловив его, приподнялся на локте.
— Не нужно, — слабо произнёс он. — Я не достоин такой заботы. Ты и так слишком много сделала для чужака.
Но Марьям лишь покачала головой:
— По законам гор, нельзя отказывать в пище тому, кто нуждается. Ты ещё слаб, тебе нужны силы. Ешь.
Она села рядом, осторожно поднесла к его губам кусочек хлеба с сыром. Салих, чувствуя тепло её рук и доброту в голосе, наконец уступил. Он ел медленно, понемногу, а Марьям терпеливо помогала ему, подливала чай, вытирала капли, если они падали. В тишине дома слышалось лишь потрескивание углей в очаге да их тихое дыхание.
Прошло три дня. Рана Салиха почти полностью зажила — Марьям каждый день обрабатывала её отваром зверобоя и тысячелистника, меняла повязки, следила, чтобы он достаточно отдыхал. Силы возвращались к нему: сначала он смог сесть, потом встать, а к концу третьего дня уже уверенно ходил по дому, опираясь на стену.
Однажды утром Салих подошёл к окну и посмотрел вдаль — туда, где за хребтами гор лежало его родное село.
— Я должен идти, — твёрдо сказал он, оборачиваясь к Марьям. — Мой друг Саид, должно быть, с ума сходит от тревоги. Я обязан вернуться.
Марьям молча кивнула. В сердце её шевельнулась грусть, но она знала: долг зовёт его домой.
— Я помогу тебе покинуть село так, чтобы никто не узнал, — тихо сказала она. — Есть тайный ход — тропа за домом бабушки, через ущелье. Но ты не должен видеть, где он находится.
Салих хотел возразить, но Марьям подняла руку:
— Это не из недоверия, — пояснила она. — А ради безопасности. Если кто‑то спросит, я смогу сказать правду: я не знаю, куда ты ушёл. Так будет лучше для всех.
Он понял и склонил голову в знак согласия.
Марьям принесла кусок плотной ткани и аккуратно завязала ему глаза. Её пальцы слегка дрожали, но движения оставались уверенными. Затем она взяла его за рукав кафтана и повела за собой — через двор, за дом, вниз по узкой тропе, вьющейся между скал. Салих шёл осторожно, доверяя её шагу, слушая шорох камней под ногами и далёкий крик орла над ущельем.
Наконец они остановились. Марьям развязала повязку и отступила на шаг. Перед Салихом стояла оседланная лошадь — крепкая, выносливая, привыкшая к горным тропам.
— Возьми её, — сказала девушка. — Она доведёт тебя до перевала. Дальше ты найдёшь дорогу сам.
Салих взял поводья, но не спешил садиться в седло. Он посмотрел на Марьям — на её серьёзное лицо, на глаза, в которых читалась и тревога, и решимость.
— Я не забуду того, что ты сделала, — произнёс он. — По законам адата, я в долгу перед тобой. Если когда‑нибудь тебе понадобится помощь — найди меня в моём селе. Я приду, куда бы ты ни позвала.
Марьям слегка улыбнулась:
— Пусть горные духи хранят тебя в пути. Иди с миром.
Салих кивнул, легко вскочил в седло и тронул коня. Животное двинулось вперёд, огибая скалы, и вскоре фигура всадника растворилась в утреннем тумане.
Марьям долго стояла на тропе, глядя вслед. Затем повернулась и пошла обратно. Она вернулась в дом бабушки, аккуратно сложила одеяла, вымыла миски, поправила циновки. Всё здесь должно было остаться так, словно никто не нарушал покоя этого места.
Убравшись, она вышла во двор, вдохнула полной грудью горный воздух и направилась к своему дому. Солнце уже поднималось над вершинами, озаряя склоны тёплым светом. В душе её царили смешанные чувства: тревога за Салиха, гордость за то, что поступила по чести, и тихая радость — она помогла человеку, следуя законам предков.