29 глава.
Когда ныряешь в холодную воду, ощущения не из самых приятных. Резкий, обжигающий холод, от которого сжимается сердце и перехватывает дыхание. Конечно, для тех, кто закаляется, это привычное дело. Но для меня, человека, который не умеет плавать... Вспомнилось, как я купалась в этой же речке в далёком детстве, играя у самого берега. Тогда стояло лето, светило яркое, почти звенящее солнце, а прогретая за день водичка нежно и приятно охлаждала разгорячённую кожу. Мои братья резвились рядом, их весёлые голоса доносились сквозь шелест листьев, и они не забывали следить, чтобы я, увлёкшись, не сделала шаг на опасную глубину.
Братья... Странно. Сейчас я нахожусь в смертельной опасности, но меня это не пугает. Лишь воспоминание о них отдаётся острой, сжимающей горло болью по всему телу. Но, возможно, я очень близка к тому, чтобы встретиться с ними. Глубокая речная темнота накрыла меня с головой, и холод, словно тысячи ледяных иголок, мгновенно впился в кожу, проникая до самых костей. Вода обняла меня тяжёлым саваном, увлекая вниз. Я не пыталась бороться, смирившись со своей участью. Воздух в лёгких вот-вот иссякнет, наступает тишина, а значит, скоро...
Неожиданно — совсем не вовремя, когда душа так жаждала покоя, — в сознании, словно вспышка, возник образ несчастного ребёнка. Разве этот малыш заслужил такую судьбу? Нет. Это было ясно и беспощадно. Я не могла просто сдаться. Надо спасти его! Ибо если я отступлю, на мою совесть ляжет ещё одна жизнь. Ещё одна семья будет раздавлена горем из-за моего бездействия.
Словно пробудившись от тяжёлого сна, я отчаянно заработала руками и ногами. Паника сжала сердце — я совсем не знала, в какую сторону плыть. Где же ребёнок? И тут до меня дошло: мне нужно наверх, к воздуху, к свету! Я начала задыхаться, грудную клетку сдавила свинцовая тяжесть, но я упрямо, почти машинально, продолжала движение.
С невероятным трудом я вырвалась на поверхность. Первое, что я сделала, — это судорожно, с хрипом, вдохнула живительный воздух. Дышать было больно, я закашлялась, а вода, заливающая лицо, слепила и мешала что-либо разглядеть. И тут я заметила справа от себя смутное красное пятно — и вспомнила, что на ребёнке была одежда такого цвета.
Я изо всех сил загребала в его сторону, но чувствовала, как силы покидают меня, а вода неумолимо затягивает вниз. И словно в насмешку, с небес обрушился ливень. Крупные, тяжёлые капли хлестали по воде и по голове, превращая реку в кипящую стихию и окончательно скрывая из виду берег. Сильное течение тянуло в сторону, сбивая с пути. Странно, как я ещё вообще держалась на плаву? Лишь один страх — страх за того малыша — выжигал в теле остатки слабости и придавал новые, почти нечеловеческие силы.
Но постепенно я снова начала погружаться. Руки и ноги налились свинцовой тяжестью и больше не слушались. Отчаявшись, я захлебнулась ледяной водой, и в лёгкие хлынула жгучая влага. В тот миг, когда я окончательно смирилась — ведь я сделала всё, что смогла, — моя нога с неожиданной жестокостью ударилась обо что-то твёрдое.
Боль пронзила онемевшую конечность, но в тот же миг это ощущение стало самым прекрасным в моей жизни — это была земля. Течение, этот коварный противник, невольно помогло, унеся на отмель. Истекая кашлем, я на последнем вздохе вынырнула, вбирая в себя влажный, дождливый воздух. И тут же, совсем рядом, в двух шагах, заметила маленькое, бездыханное красное пятно. Ребёнок.
Я рванулась к нему, и мир сузился до одной цели. Схватив его холодное тельце и, задыхаясь, падая и снова поднимаясь, я потащила его к берегу. На трясущихся, подкашивающихся ногах, вся дрожа от пронизывающего холода и дикого напряжения, я наконец выползла на сырую гальку и осторожно уложила мальчика на землю.
Ему лет четыре. Он лежал неподвижно, и его бледное личико отливало мертвенной синевой. Небо было затянуто сплошной свинцовой пеленой, а дождь продолжал хлестать, словно стремясь смыть нас обратно в реку. Сорвав с него мокрую куртку, я отшвырнула её прочь. Сердце бешено колотилось, а в висках стучал один лишь вопрос: «Неужели опоздала?»
Я припала ухом к его маленькой грудной клетке, затаив дыхание, но в ответ услышала лишь шум дождя и отчаянный стук собственного сердца. Леденящая душу, абсолютная тишина.
— Только не умирай, прошу тебя! — вырвался у меня сдавленный крик, больше похожий на стон. Слёзы хлынули ручьём, смешиваясь с дождевой водой. Кончиками пальцев, запомнив движение из какого-то давно увиденного фильма, я нашла точку на его хрупкой груди и начала давить.
Раз, два, три, четыре, пять... Тело ребёнка безвольно подрагивало от каждого толчка, и это зрелище было невыносимым. Затем, набрав в свои ледяные лёгкие воздуха, я выдохнула его в холодный, полуоткрытый ротик. Повторила снова. И ещё. Мои мольбы сливались с шёпотом: «Дыши, прошу, дыши...»
Но ничего не менялось.
— О, Аллах! — закричала я в немом отчаянии, вглядываясь в безучастное небо. — Я всю свою жизнь посвящу поклонению Тебе... буду самой праведной из рабынь Твоих! Только прошу, не забирай этого ребенка! Не испытывай меня новой смертью, о Милостивый!
Впервые в жизни я обращалась к Богу так осознанно и так отчаянно. Каждое слово шло из самой глубины души, выжженной страхом и надеждой.
В отчаянии, не зная, что ещё делать, я перевернула ребёнка и положила его себе на колени вниз головой, начав с силой похлопывать по мокрой спине. Слёзы душили меня, а в ушах стоял нарастающий звон безысходности. Я уже почти отпустила его, решив, что всё бесполезно, как вдруг...
Из его маленького рта хлынула мутная речная вода. Он резко, с надрывом закашлял, всё его тельце содрогнулось в судорожном спазме, и затем он открыл глаза — широко, испуганно, не понимая, где он и что происходит. Его взгляд, мутный от пережитого ужаса, уставился на меня.
— Давай, давай! — закричала я, и в голосе моём прорвалась такая радость, что перехватило горло. — Мой хороший, пожалуйста, дыши!
И ребёнок, всё ещё в шоке, с каждой секундой становился живее. Он громко, с присвистом, втягивал в себя воздух, не отрывая от меня растерянного взгляда. Он немного хрипел и изредка кашлял, выплёвывая остатки воды, но было ясно — самой страшной угрозе конец. Теперь его трясло лишь от пронизывающего холода, и даже сильнее, чем меня.
«Простудится!» — пронеслось в голове. Я тут же подхватила его на руки и, прижимая к себе, чтобы хоть как-то согреть, побежала в сторону села, где жила моя бабушка. Мокрая обувь насквозь размокла и тянула ко дну, спутывая ноги. Я опустилась на колено, бережно поставив малыша на землю — он смотрел на меня с тихим, отрешённым удивлением, — и одним резким движением стянула с себя кроссовки и носки. Босиком, по колючей траве и холодной земле, я вновь подхватила его и рванула вперёд, к спасительным огням.
И тут в сознании, словно удар, всплыло воспоминание: я уже так бежала когда-то, убегая из дома... Адам! Острая, свежая боль от мысли о дорогом человеке пронзила грудь, но, взглянув на спасенного малыша, прижавшегося ко мне, я забыла обо всём. Теперь в моих руках был не груз вины и потерь, а хрупкое, спасённое будущее.
Видимо, течение унесло меня на самую окраину поселения, потому что первые дома, показавшиеся впереди после нескольких минут бега, были мне незнакомы. Но это не имело значения. Я бежала к свету, к теплу, к спасению — и на этот раз не одна.
Не раздумывая, я направилась к самому отдалённому дому, возле которого стояла машина — а значит, была надежда, что там кто-то есть. К счастью, калитка не была заперта, и я ввалилась во двор.
—Помогите, пожалуйста! — хотела я закричать, но из горла вырвался лишь глухой, сорванный хрип.
Оказавшись у входной двери, я изо всех сил забарабанила в неё кулаком.
—Один, два, три, четыре... — начала я считать по привычке, чтобы не сойти с ума. — Пять, шесть, семь...
И, о чудо, дверь открылась. Забыв обо всём на свете, я с невероятным облегчением уставилась на того, кто вышел на мой стук. Исраил. Я узнала его сразу — по этим необычным, пронзительным глазам. Странно, секунду назад я тряслась от холода, а сейчас стало душно и жарко, словно меня окатили паром из раскалённой бани.
—Ты? — только и смогла прошептать я.
—Ты? — одновременно спросил он.
Не могут же в жизни быть такие совпадения... Это бывает только в книгах.
Опомнившись, я молча показала на ребёнка. В дверях появилась женщина — с такими же, как у Исраила, голубыми глазами. Его мать.
—Что случилось? О, Господи! — женщина в изумлении уставилась на нас.
—Мы чуть не утонули, — с трудом прохрипела я.
—Быстро в дом! — женщина первая пришла в себя. — Исраил, возьми у неё ребёнка!
Парень, стараясь не коснуться меня, бережно принял из моих рук малыша и поспешил вглубь дома.
—Родной, раздень его и укутай, а ты — иди за мной, — велела мне женщина. В последний раз взглянув на спасенного мальчика, я послушно пошла за матерью Исраила.
В соседней комнате, похожей на спальню, хозяйка дома дала мне стопку теплой одежды.
—Иди в душ, горячая вода приведёт тебя в чувство. Переоденешься, а я пока займусь ребёнком. Меня, кстати, зовут Патимат.
—Спасибо! А я — Самира, — слабо улыбнулась я. Как же трудно давалось мне это простое, мирное действие.
В ванной я с наслаждением скинула с себя мокрую, тяжёлую одежду. Горячая вода приятно обожгла кожу, постепенно отогревая окоченевшее тело. Среди вещей я обнаружила новое бельё, длинное тёплое платье, плотные колготки и платок. Я надела всё, но платок на мгновение замер в моих руках. И тогда я вспомнила. Вспомнила своё обещание, данное в ледяной воде. Я покрыла голову.
—Это, конечно, не хиджаб, — тихо пообещала я вслух, — но я обязательно покроюсь, как положено.
Выйдя в гостиную, я застала там Патимат, её сына и ребёнка, которого укутали в тёплый плед. На лице мальчика появился румянец, и он выглядел уже совсем живым.
—Самира, садись рядом с Адамом, вот тебе тоже плед.
—С кем? — сердце моё словно перевернулось в груди.
—Ну... с ребёнком, — показала женщина на мальчика. — Вы что, незнакомы?
—Спасибо, но мне уже не холодно, — я отодвинула плед и села рядом. — Нет, я впервые увидела его у реки... Не успела удержать Адама... и он начал тонуть.
—И ты прыгнула в воду, чтобы спасти его? — с лёгким недоверием в голосе спросил Исраил.
—Прыгнула, — тихо ответила я, не глядя на них.
Конечно, Исраил видел, как я чуть не застрелилась. Наверняка он теперь подозревал, что я сама хотела утопиться. И, в общем-то, он был не так уж далёк от истины...
—Какая же ты смелая, — восхищённо покачала головой Патимат. — Надеюсь, ты умеешь плавать?
Я лишь отрицательно покачала головой,нежно обняв Адама за плечи. И тут мальчик неожиданно откинул край пледа, забрался ко мне на колени и обнял меня за шею. По моим щекам беззвучно потекли слёзы, и я прижала его к себе. Ну и плаксой же я стала в последнее время.
—Не бойся, — неожиданно проговорил Адам. — Теперь мы не в воде, а в тепле.
—Да, — улыбнулась я сквозь слёзы. — Теперь мы в тепле.
—Спасибо тебе. — малыш гладил меня по руке. — Ты хорошая.
Тронутая его словами, я почувствовала разливающееся по телу тепло, а за ним — накатывающую странную, приятную слабость.
Исраил ушёл в центр села, чтобы предупредить всех, кого встретит, что у них дома чужой ребёнок. Нужно было найти его родителей — они наверняка сходили с ума от волнения.
Мы с Адамом выпили по кружке горячего чая с мёдом, но меня начало бить всё усиливающимся ознобом. Постепенно поднимался жар, лицо пылало, словно объятое пламенем, пульс бешено скакал, а голова раскалывалась. Слабость нарастала. Патимат дала мне телефон, и я набрала номер отца. Номер бабушки я, увы, не знала.
—Алло? — услышала я безжизненный, усталый голос папы.
—Алло! Папа, это я...
—Самира?! Это чей номер?
—Патимат. Они нас впустили в дом. Ребёнок чуть не утонул, и я смогла его вытащить... И...
—Что?
—Я должна была нырнуть... Понимаешь? — словно оправдываясь, проговорила я с огромным трудом.
Сознание поплыло, дрожь стала такой сильной, что я едва удерживала трубку. Патимат, видя моё состояние, схватила меня под руку. А потом...
В голове бушевал шторм: каждый удар сердца отдавался раскатом грома, мысли метались, не находя опоры. Звуки вокруг стали глухими, будто я погружалась в глубокую тьму, где время теряло всякий смысл. Тело пронзали то огонь, то лёд, изнутри точила боль, а сознание, будто вязкий туман, безуспешно пыталось выкарабкаться на свет. Я чувствовала, что балансирую на самой грани — между жизнью и бездной, и лишь в этом отчаянном безмолвии теплилась слабая искра надежды.
А дальше — ничего. Словно кто-то щёлкнул выключателем, и я провалилась в глубокий, беспробудный сон.
Мне снилось, что я почти у цели. Вот он, туннель, а в конце — свет. Вот мои братья стоят рядом с Дошув. Лица у них не радостные, но печаль их — не от злости на меня. Я понимала: они не хотят, чтобы я к ним шла. Почему-то Адам не был с ними, но, я не сомневалась, что парень где-то рядом.
Боль и счастье смешались во мне. Я почти бежала к родным людям. Чем ближе подходила, тем сильнее охватывала меня радость. Но я осознавала: это конец моего пути.
Вдруг — плач за спиной. Оборачиваюсь и вижу в воде алое пятно. Понимаю — тонет Адам. Странно, ведь я же его уже спасла!
И вот я, забыв о братьях и Дошув, бегу к Адаму и снова оказываюсь в реке. Но мне не холодно — наоборот, жарко, словно вода вокруг кипит.
В страхе кричу ему:
— Адам!
Как странно и больно снова произносить это имя.
Мальчик беспомощно барахтался, но справиться с течением не мог. Я уже рядом, хватаю его и вытаскиваю на берег, положив на землю. И тут же мальчик словно по волшебству превращается в моего Адама — того, которого я потеряла навсегда. Он встаёт и смотрит на меня, на его лице расцветает та самая, тёплая улыбка.
— Ты молодец! Борись и не сдавайся! Ты должна быть счастлива!
Адам исчез, а я осталась одна. Вокруг — лишь мрак и абсолютная тишина.
Очнулась я вновь в больничной палате. За окном светило солнце — судя по свету, стояло где-то обеденное время. Первой моей эмоцией был слепой, животный ужас: меня снова поместили сюда, опять за решётку белых стен и больничного запаха.
За что? Что я опять сделала?
Я резко села на кровати, пытаясь встать, но волна слабости и головокружения накатила на меня, заставив опуститься на подушки. И тут я заметила капельницу, стоявшую рядом, и катетер, введённый в вену на руке.
—Ох... — шумно выдохнула я, глядя на это свидетельство собственной беспомощности.
— Самира? — послышался до боли знакомый голос.
Вздрогнув, я повернула голову. На стуле у кровати сидела мама. Её глаза были красными и опухшими от слёз, а взгляд, полный неподдельного ужаса и надежды, был прикован ко мне. Позади, на больничном диванчике, лежал, не снимая даже куртки, мой отец. Он спал, но, словно почувствовав мой взгляд, резко вскочил и сел.
—Самира, ты пришла в себя? — его голос был хриплым от недосыпа.
И в голосах родителей, в их глазах я услышала и увидела не привычные холодность или равнодушие, а самое настоящее, неприкрытое волнение и беспокойство. Так они смотрели на меня очень-очень давно.
— Что... что случилось? — прошептала я.
— Ты чуть нас не покинула, дочка, — не сдержавшись, снова зарыдала мама, припав к моей руке, немного задев катетер.
—Не пугай её, — тихо, но твердо сказал папа, подходя и опускаясь на стул напротив. Он взял мою руку — ту, что была свободна от капельницы, — и его большая, тёплая ладонь крепко сжала мои пальцы. Мама с другой стороны тоже слабо сжала их. — Самира, всё уже позади. Самое страшное позади, — голос его дрогнул, выдав всё напряжение последних часов.
И я снова заплакала. Тихими, облегчёнными слезами, в которых смешались прощение, отчаяние и надежда. Боль и радость одновременно, как во сне... Но это была явь. И самое главное — мои родители рядом. Они держали меня за руки, и это простое прикосновение было крепче любых слов.