28 глава.
На следующий день ко мне приехала Роза. Она была изумлена, узнав, что я снова начала говорить, но в ее глазах светилась искренняя радость от того, что я наконец вышла из состояния живого мертвеца. К сожалению, способность к речи не вернула мне душевного покоя. Изнутри меня по-прежнему разъедала тяжелая, неумолимая мысль, точившая сознание, словно кислота. Четыре имени — Висита, Масхуд, Адам, Дошув — стали моим навязчивым кошмаром, нескончаемой мантрой горя, от которой не было спасения ни на минуту.
Когда Румиса уехала, Роза, помедлив и собравшись с духом, решительно подошла ко мне и села напротив. Ее пальцы нервно переплелись на коленях.
—Самира, прости... Можно я спрошу тебя об одном?
—Конечно, что угодно, — я почувствовала, как внутри все сжалось, ведь по ее лицу было ясно — ее гложет тревога.
—Ладно, — она глубоко вздохнула, будто готовясь к прыжку. — Тогда... во время аварии. Ты же... тот пистолет... Помнишь?
Она смотрела на меня с мучительной смесью надежды и страха. Мне не потребовалось объяснений — я поняла все с полуслова.
—Да, — я отвела взгляд в сторону, к окну, за которым текла чужая, безразличная жизнь. — Я выхватила пистолет у полицейского и хотела убить себя. Не могла представить, как жить дальше. Но, как видишь, живу.
—Ох, Самира! — ее глаза мгновенно наполнились влагой, и она отчаянно заморгала. — Ты сильная! Ты справишься! Ведь Всевышний не дает испытаний свыше человеческих сил.
—Да, — тихо и безнадежно ответила я. — Придется с этим жить. Раз уж полицейский спас меня, то...
—Это не полицейский тебя спас, — резко перебила она.
Я удивленно подняла на нее глаза.
—Как так? Откуда ты знаешь? И, кстати, кто тебе вообще рассказал об этом?
—О том, что ты хотела застрелиться, знают многие, Самира, — голос Розы дрогнул, ей стоило огромных усилий сдерживать слезы. — На месте аварии было полно людей. Но мне во всех подробностях рассказал Исраил.
— Кто? — я не могла вспомнить этого имени.
—Помнишь, мой племянник заходил в магазин, когда мы писали письмо Жанне?
И тогда из глубин памяти всплыл образ: пронзительные голубые глаза, цвета ясного неба, и странное, щемящее волнение, которое я испытала тогда под этим взглядом. Со стыдом я отогнала от себя эту мгновенную слабость — ей не было места в моем разбитом сердце.
—А, да, вспомнила, — постаравшись, чтобы голос прозвучал как можно равнодушнее, я уставилась в пол. — Поблагодари его от меня. Жаль, что... В общем, передай спасибо.
—Ты покраснела, — заметила Роза, и в ее голосе мелькнула легкая улыбка.
—Естественно... Мне ужасно стыдно за тот поступок, — поспешно выпалила я, испытывая раздражение.
И это была почти правда. Стыд действительно был, но не за попытку суицида — мне казалось, я его заслужила, и эта мысль все еще таилась в потаенных уголках моего шаткого сознания. Гораздо больше мне было стыдно за мимолетную слабость и трепет, вызванный памятью о взгляде незнакомого мужчины.
Еще одну неделю я провела в больнице, в стерильной тишине белых стен, которая стала своего рода убежищем. Но всему приходит конец — оттягивать было уже невозможно, и родители забрали меня. Чувствуя неловкость предстоящей нам поездки, Румиса настояла, чтобы поехать со мной и не оставлять одну. Однако планы рухнули: ее бабушке внезапно стало плохо, и подруга, не раздумывая, уехала к ней. Я хотела сопровождать ее, но Румиса мягко, но твердо отказала, пообещав позвать в случае необходимости. Она хотела как лучше, но на самом деле... на самом деле я отчаянно не хотела возвращаться домой. Холодная волна страха накатила на меня, заставляя сердце биться с частой, тревожной дробью.
Когда я наконец покинула больничные стены, летний полдень встретил меня ослепительным и безразличным солнцем. Мы сели в машину с родителями и поехали по городу. Он показался мне чужим и отстраненным, как декорация из чужого сна. Люди спешили по своим делам, и, глядя на них, я испытывала жгучую зависть. Они были частью этого мира, а я — изгоем, заглядывающим в чужую жизнь из-за толстого стекла. Вот идут подружки, беззаботно смеясь над какой-то шуткой. И я вспомнила, как когда-то мы с Румисой, Деши и Хавой так же весело проводили время, и на душе стало невыносимо грустно. Как же давно это было! А что осталось от нашей дружбы сейчас? Ничего, теперь всё в прошлом.
И тут мой взгляд скользнул по паре на тротуаре. Светловолосый парень и девушка с темными, струящимися по плечам волосами стояли в паре метров друг от друга, и весь мир для них, казалось, свелся к этому тихому, нежному переглядыванию.
И тут же, из ниоткуда, накатила волна жгучей, физической боли. Я резко отвернувшись от окна, уткнулась лицом в прохладный кожзам переднего сиденья. Знакомый приступ паники затопил сознание, и пальцы сами собой начали лихорадочно перебирать друг друга. Тихий, прерывистый счет стал моим якорем, единственным, что удерживало от падения в бездну:
—Один, два, три, четыре, пять...
Мама, сидевшая рядом, почуяла мое напряжение. Я ощутила на себе ее короткий, испытующий взгляд, скользнувший по моей сгорбленной спине. Она слышала мой сдавленный шепот и видела эти судорожные движения пальцев. Несколько секунд в салоне висела тяжелая тишина, в которой замер целый приговор. Но вместо вопроса или жеста утешения — ничего. Марина просто тихо вздохнула и отвернулась к своему окну, всем видом показывая, что не желает быть свидетельницей моего горя.
Она-то прекрасно понимала, что это не игра и не попытка вызвать жалость. И ее молчаливое отступление, решение сделать вид, что ничего не происходит, ранило больнее любого упрека.
Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок, а грубоватая ткань сиденья отталкивала слезы, выступившие против моей воли. Они не впитывались, а скатывались вниз, оставляя на материи темные, мокрые следы. И я почувствовала себя бесконечно одинокой в этом движущемся металлическом ящике, наглухо запертой со своим горем и этой невыносимой, оглушающей тишиной.
Так мы и ехали до самого конца — тихо и молча, словно ставшие друг другу чужими люди.
Я вошла во двор последней. Беседка пустовала, а охрана, что не так давно сторожила меня, уже отсутствовала. Интересно, кого сейчас стерегут эти двое бездушных парней? Может, очередную горе-невесту, которая, в отличие от меня, так и не решится на безрассудный шаг. В итоге все останутся живы-здоровы... Подумаешь, замуж за нелюбимого. Я теперь знаю вещи и похуже.
Зайдя в дом, я сразу поднялась к себе на второй этаж. Вот она, та самая гостиная, где когда-то хранилось моё приданое. Каким же жестоким оказалось мое удивление, когда я обнаружила его на прежнем месте. Даже свадебное платье по-прежнему красовалось на манекене — словно немая издёвка, плевок в мою сторону. Зачем? Почему мама не убрала его? Конечно же, чтобы сделать мне ещё больнее. Видно мама считала, что я недостаточно страдаю...
Я рухнула на пол и, подтянув колени к груди, застыла на боку. Долго я так пролежала, пытаясь досчитать до тысячи, но раз за разом сбивалась и начинала всё сначала. В конце концов, я поднялась, кое-как доплелась до своей комнаты и опустилась на кровать.
Как же я мечтала сбежать отсюда! И когда у меня это наконец получилось, мне казалось, я никогда сюда не вернусь. Но вот ирония судьбы — теперь это моё добровольное заточение. При всех своих возможностях, при моей полной свободе, когда никому нет до меня дела, я хотела лишь одного: до конца своих дней сидеть в этой комнате и никогда, никуда не выходить.
На следующий день, вспомнив о кое-чем важном, я вышла в заднюю часть двора, мой взгляд сразу наткнулся на них. Та самая лавочка и стол, что когда-то служили мне ступеньками у забора, стояли на том же самом месте, в том же самом положении, в каком я их и оставила.
Волна отчаяния и гнева нахлынула внезапно. Я не смогла сдержаться: резко скинула лавочку со стола и с силой отодвинула ее подальше от забора. Затем так же грубо передвинула и сам тяжелый стол. Я должна была убрать их с глаз долой, чтобы эти два предмета больше никогда не напоминали мне о самом страшном дне моей жизни.
Так прошли ещё пару недель — пустых и пропитанных полным одиночеством. Роза и Румиса звонили, но у каждой по своим причинам не получалось приехать: Роза уехала в село к родственникам, а Румиса неотлучно ухаживала за бабушкой. Я убеждала их, что у меня всё прекрасно, стараясь говорить как можно бодрее. Но сама... сама я медленно горела изнутри. Тлела от тихой боли, от одиночества, от всепоглощающей тоски.
Висита, Масхуд, Адам, Дошув.
Когда родителей не было дома, я спускалась на первый этаж и пробиралась в комнату братьев. Я садилась то на кровать Виситы, то на кровать Масхуда, но ничего не трогала. Их телефоны, лежавшие на столе, ни разу не привлекли моего внимания — по ним было видно, что после аварии они изрядно пострадали.
Я ложилась на их постели, закрывала глаза и пыталась уловить хоть что-то: тень их присутствия, знакомый запах, застывший в подушке, — что угодно, что могло бы наполнить пустоту внутри. Хоть на мгновение заглушить то всепоглощающее чувство одиночества, что разъедало меня из-за этой невосполнимой потери.
А потом приехала бабушка и поселилась у нас. Она сразу всё заметила: холодное отношение родителей, их молчаливое избегание, гнетущую тишину за обеденным столом, которая, я видела, ей ужасно не нравилась. Бабушка сдерживалась изо всех сил, но я ловила её взгляд, полный неприязни и немого укора к собственному сыну. И в конце концов её терпение лопнуло.
Бабушка поселилась на первом этаже и ни разу не поднималась ко мне. Но в тот день, когда родители находились дома — мама в своей спальне, отец в кабинете, — она решительно поднялась на второй этаж. Я сидела в гостиной, уставясь в окно, тайком наблюдая за прохожими на улице. Я уже не замечала то самое свадебное платье на манекене, которое так болезненно вонзилось в сердце, когда я впервые увидела его после возвращения.
Бабушка, сразу обратила внимание на неприятную обстановку, на секунду застыла в ужасе, не веря собственным глазам. А потом — взорвалась.
—Для чего всё это ? — закричала она так, что я вздрогнула. — Значит, они мстят так тебе?
И... Неожиданно, схватив ножницы, которые лежали на столе рядом, бабушка набросилась на платье и начала безжалостно кромсать его. Я, не зная, что делать, замерла и смотрела на это разрушение, охваченная одновременно ужасом и странным облегчением. Затем бабушка распахнула окно и принялась швырять вниз, во двор, уже не нужное мне, мое приданое. Изуродованное свадебное платье полетело вниз вместе с остальными вещами.
Схватив меня за руку, бабушка почти потащила меня вниз по лестнице, распахнула дверь кабинета отца и втолкнула меня внутрь, войдя следом. Мужчина сидел в кресле и что-то записал себе в блокнот.
— Это ни в какие ворота не лезет! — закричала бабушка, не сдерживаясь больше. — Я растила тебя не для этого! Ты потерял одного сына, ты потерял второго, и теперь хочешь потерять и дочь?! Это вы виноваты во всём — ты и твоя холодная как камень жена! А пытаетесь всё свалить на Самиру! Если бы вы растили дочь и сыновей по-человечески, если бы думали не о своём кошельке и репутации, а о них, ничего бы этого не случилось! Вы использовали дочь как куклу, чтобы выгоднее её продать, и хотели женить сыновей на «успешных» невестах, а в итоге остались без них! И хотите теперь и Самиру потерять?! Я вам этого не позволю! Оставайся со своей женой и живите вдвоём в этом доме, а Самира будет жить со мной, раз она вам уже лишняя!
Крепко сжав мою руку, бабушка вывела меня из кабинета. А я словно кукла, ничему не сопротивлялась. Отец же, остался на месте, словно ничего не услышал.
Мама, привлеченная криками, поспешила на шум. Услышав речь бабушки, она застыла в дверях с холодным, каменным лицом — точь-в-точь статуя.
Бабушка с ненавистью глянула на неё.
—И не зря я не хотела, чтобы мой сын на тебе женился! Хотя... Вы так похожи друг на друга. Жестокие и бездушные люди. Оставайтесь одни! А Самиру я забираю. Понятно? Не думаю, что ты из-за этого расстроишься.
В тот же день моя жизнь круто изменилась. Я собрала самое необходимое и мы с бабушкой уехали на такси в село. Её младший сын, его жена и их дети уже уехали за границу, так что в уютном домике мы остались с бабушкой вдвоём. И, признаться, я была совсем не против этой перемены. Во мне теплилась надежда, что новая обстановка сможет повлиять на меня в лучшую сторону.
И действительно, с каждым днём у бабушки мне становилось всё лучше. Конечно, я тосковала по подругам — Розе и Румисе, — но мы часто разговаривали по телефону. Девушки обещали приехать, как только у них появится возможность. Румиса сообщила, что её бабушке стало лучше, что меня несказанно обрадовало.
Погода на улице становилась всё холоднее. Сентябрь выдался на редкость дождливым и промозглым, и влажный холод почти не отступал. В один из дней, когда в конце месяца наконец-то потеплело, я решила прогуляться по селу. До этого я редко выходила дальше двора.
Я дошла до маленькой рощи, где на скамейке сидели несколько местных девушек и что-то весело обсуждали. На меня никто не обратил внимания, и я случайно услышала обрывки их разговора. От услышанного у меня похолодело сердце.
— А помните тот случай, когда девушка сбежала с парнем прямо со своей свадьбы? Ему ещё друзья помогли её «украсть».
—Какой там украсть! Сама в ту машину прыгнула, из дома сбежала и прыгнула!
—Как она могла сама прыгнуть? Значит, они её ждали.
—Не знаю, ждали не ждали, но как бы там ни было, она хотела выйти за этого парня. Простого трудягу. А тот, жених-то, был из непростой семьи.
—Да ты что? А почему же она выбрала бедняка?
—Ну, поговаривают... Слухи ходят по всей Ингушетии.
—Какие слухи? — оживилась ещё одна девушка.
—Ой, даже не знаю, как сказать... Неудобно... Ну, какие-то у неё нехорошие связи были с этим парнем. Поэтому, чтобы семью не опозорить, она так и решила — сбежать с ним. Конечно бы она выбрала богача, сама-то ведь богачка! Вы что, не видели? Она в конкурсе красоты первое место выиграла!
—О, да, помню...
Я уже не слышала, что было дальше.
Мои ноги, повинуясь слепой боли, понесли меня прочь от села. Я не помнила пути и сама не поняла, как оказалась на пустынном берегу реки. Я сидела на холодных камнях, а волны с глухим стуком бились о берег. Я сидела неподвижно, и в голове стучало: «Как можно так оклеветать человека?»
Я и не знала, что вся Ингушетия говорит обо мне. Что угодно, всё что угодно можно сказать, но это... Эта гнусная ложь о том, будто я была легкомысленной, будто я натворила с Адамом дел и поэтому хотела сбежать. Нет! Не из-за большой любви, а потому что он... потому что я позволила парню перейти ту самую грань, вела себя как скверная женщина...
Сердце сжалось так больно, что стало невыносимо. И я поняла: этот мир не создан для меня. Я не имею права жить. Люди всегда будут упрекать, всегда будут смотреть на меня с брезгливостью... Как на испорченную женщину...
Я не заметила, как подошла к самому обрыву. Смотрела в темную воду и думала: это всё. Я не умею плавать, а речка здесь глубокая — шансов нет. Ну что ж... И перед тем как шагнуть вниз, я вдруг услышала тихий плач. Я замерла, огляделась — никого.
«Кто это?» — мелькнуло в голове. И тут я заметила ребенка. Мальчик лет четырех стоял метрах в двадцати от меня у самой воды и горько плакал, оставшись совсем один.
Я бросилась к нему, забыв обо всем на свете, о том, что сама секунду назад собиралась свести счеты с жизнью.
«Только бы успеть!» — стучало в висках.
Но я не успела.
Ребенок, поскользнувшись, оказался в воде. Все произошло как в страшном сне. Я застыла на берегу в ужасе, а сильное течение уже уносило его.
«Я же утону», — пронеслось в голове первой мыслью.
«Ну и что? Ты же и так хотела прыгнуть в воду», — сказал внутренний голос.
И, не раздумывая больше ни секунды, я шагнула в ледяную пучину.