26 глава.
Я долго и долго страдала одна:
Под этой луной никому не нужна.
Солнце своё,потеряв навсегда,
Теперь я страдаю в тишине без тебя.
Пустота.
Мне сложно объяснить,как я продолжала жить дальше. Как дышала, делала шаги, ела. Это было похоже на существование автомата: я механически повторяла одни и те же действия изо дня в день, не живя, а лишь имитируя жизнь.
Вздох, выдох. Каждое дыхание обжигало легкие, словно я вдыхала не воздух, а раскаленный огонь.
Пробуждение приходило ко мне неспешно, по крупицам. Я не была в объятиях комы, но пребывала в ином измерении, где время текло иначе. Тот месяц в больнице растворился в памяти тягучим туманом. Ко мне приходили люди, мелькали лица, но в моем сознании они не имели имен — лишь смутные силуэты, отливающие грустью. Вот у кровати склонилась знакомая тень, и я думаю: «тетя». Но стоит ей шевельнуться, как очертания плывут, и я понимаю, что это бабушка. Границы реальности были зыбкими, как дым.
А родители? Были ли они? Память, как кинопленка с выжженными кадрами, выхватывала обрывочные картины: они появлялись ненадолго, призраками на пороге палаты. Их взгляды скользили мимо меня, по стенам, по капельнице, — лишь бы не встретиться с моими. Позже, когда мысли наконец прояснились, до меня дошла простая и страшная истина: они смотрели на меня так, будто я заразная болезнь, которую страшно подцепить.
И я, словно прокаженная, усвоила этот урок. Перестала ждать их у кровати, перестала искать в их глазах хоть каплю тепла. Я сжималась в комок под простыней, делаясь как можно меньше, и была уже уверена, что не заслуживаю ничего иного. Не заслуживаю даже простого человеческого отношения.
Я закрылась ото всех. Поначалу, в состоянии помутнения, это давалось легко. Но чем яснее становилось сознание, тем невыносимее была реальность. Я понимала, что рано или поздно придется встретиться с ней лицом к лицу, но смелости не хватало. Гораздо проще было убедить себя, что ИХ никогда не существовало. Значит, ОНИ и не погибли из-за меня.
Со временем меня начали терзать сомнения: больница стала не столько местом лечения, сколько удобной клеткой. Физически я была здорова. Надо же, в такой сильной аварии ни одной серьёзной травмы я не получила. А моральным состоянием, похоже, никто не интересовался: ни один врач не спрашивал, как я себя чувствую внутри. Стало ясно — это старания моих родителей. Они договорились, чтобы я дольше оставалась здесь, подальше от дома, подальше от них.
Я понимала родителей. Понимала их ненависть, их презрение, их жгучее желание не видеть меня. Я и сама с радостью сбежала бы от себя, но не было пути к отступлению. В этом мире никто не мог ненавидеть меня сильнее, чем я ненавидела саму себя. Мне было противно видеть свое отражение, и я избегала любого зеркала, любого намека на поверхность, где могло бы проступить мое лицо.
Артур. Он лежал в том же отделение травматологии,что и я. Парень появился в инвалидной коляске — его ноги были сильно повреждены, но спина, к счастью, осталась невредимой. Врачи обещали, что через год реабилитации он снова сможет ходить. Физически он шёл на поправку, однако моральное состояние оставляло желать лучшего. Хотя Артур, в отличие от меня, не был виноват в случившемся, синдром выжившего коснулся и его. Он винил себя за то, что остался жив, и эта вина стала его вторым гипсом. Но в его глазах, полных той же боли, я не видела ненависти ко мне — и в этом заключалась капля горького, невыносимого спасения. Мы были двумя уцелевшими обломками одного кораблекрушения, и наше молчаливое понимание становилось единственным пристанищем.
Мы сидели с ним в больничном коридоре на кожаном диване, и царила тишина. Артур пытался заговорить, но я не могла ответить. Стоило ему лишь произнести их имена, как у меня перехватывало дыхание, сознание плыло, а мир сжимался до точки острой боли. Я хваталась за голову, сжимаясь в комок от всепоглощающего чувства вины. Вскоре врачи строго запретили поднимать эту тему. Да я и сама не позволяла себе думать о них.
Румиса жалела меня. Она ласкала, как мать ребёнка: постоянно гладила по голове, обнимала, целовала в висок и тихо плакала. Моя подруга, моя сестра — она поддерживала и заботилась обо мне, словно пытаясь забрать часть боли, чтобы нам вдвоём стало легче.
Её муж, Гапур, стал мне родным братом. Казалось, он пытался заменить тех двоих, которых я потеряла в тот день. Он приходил вместе с Румисой и молча, с болью в глазах, смотрел на нас. Ему тоже было невыносимо тяжело — он потерял друзей. Но, как и Артур, он не испытывал ко мне ненависти, за что я была ему бесконечно благодарна.
Румиса, Гапур, Артур… Они стали тем тихим причалом, что не давал мне исчезнуть окончательно. Они разговаривали со мной, даже когда я пребывала в своём безумии, не могла связать и двух слов или лишь смутно улавливала их присутствие. Но я чувствовала его и была благодарна за каждую секунду, которую они проводили рядом.
Роза появилась в больнице позже, узнав о трагедии лишь через пару недель. Но она не оставила меня, навещая так же часто, как и Румиса. Девушка расчёсывала мои спутанные волосы, терпеливо разбирая колтуны, помогала — или, точнее, заставляла — меня купаться. Вместе с Румисой они ухаживали за мной, ведь в те дни я сама не была способна на это. Подруги были непоколебимы: пока я не съем свою порцию, не оставляли меня в покое. И в этой настойчивости была жёсткая, неизбывная любовь.
Мне мучительно хотелось тишины и покоя, хотя от одиночества я безумно страдала. Это было противоречие, которого я не могла разрешить: бежать от сочувственных взглядов и в то же время цепляться за них, как утопающий за соломинку.
Так и прошёл месяц. А потом... случилось то, что навсегда разрушило мой хрупкий, сотканный из иллюзий облачный домик — моё единственное убежище. Мне пришлось выйти наружу — подобно птенцу, вылупляющемуся из яйца, беззащитная и ослеплённая безжалостным, режущим светом реальности.
В тот роковой день я механически ходила по больничному коридору, как делала это уже сотни раз. Обычно, чтобы не думать, я считала шаги — до тысячи, сбивалась и начинала новый отсчёт. Всё было до боли знакомо, словно тягучее дежавю, в котором тонуло сознание. И вдруг... Девушка появилась внезапно, как видение.
Сначала я увидела только её волосы. Длинные, огненно-рыжие локоны — точь-в-точь как у НЕГО. Острая, как лезвие, боль воспоминаний пронзила меня насквозь. Я встрепенулась и резко отвернулась, ещё не отдавая себе отчёта, кто передо мной, но инстинктивно, всеми фибрами души зная, что не должна на это смотреть.
И в тот же миг я услышала крик.
—Самира!
Услышала своё имя. Сами по себе слова были не страшны. Но то, как оно прозвучало — с какой-то животной ненавистью, с леденящим душу презрением, с вселенской, выворачивающей наизнанку болью — заставило моё сердце сжаться и замерть. Я не хотела оборачиваться, но ноги предательски развернули меня само́.
И я поняла. Поняла, кто стоит передо мной. Марта. Сестра Адама.
Я смотрела на неё, парализованная ужасом, а она всё приближалась, её глаза пылали пламенем. Но боялась я не саму девушку, а то, что она своим присутствием, своим сходством заставила меня вновь думать об Адаме. Его сестра оказалась так близко, что я почувствовала её горячее, прерывистое дыхание. Резким, яростным движением она вцепилась мне в волосы и с нечеловеческой силой повалила на холодный кафельный пол.
Удары посыпались на меня градом. Девушка била по лицу, кричала так, что от её воплей раскалывалась голова.
—Это ты виновата в его смерти! Почему ты жива, а он умер? Я знала, что ты принесешь нам несчастье! Ненавижу тебя, тварь! Ты забрала Адама у нас!
Побои сыпались на меня, но я молча, почти беззвучно переносила их. Кричала ведь Марта, словно это её избивали, а не меня. Вокруг поднялся оглушительный шум — приглушённые голоса, торопливые шаги, чьи-то руки, пытающиеся оттащить разъярённую фурию. Но в тот момент для меня не существовало ничего, кроме её лица, искажённого горем и гневом, и этих страшных, проклятых слов, которые я боялась услышать больше всего на свете.
До этого дня никто прямо не упрекал меня и уж тем более не поднимал на меня руку. Она стала первой, кто набросился с такой откровенной, первобытной яростью. И самое странное — мне стало невыносимо легко. Да, физически я чувствовала жгучую боль, но морально... морально наступило давно забытое облегчение. Мне было необходимо, чтобы кто-то это сделал. Чтобы кто-то причинил мне настоящую, осязаемую боль, и я поняла простую, ужасную истину: физическое страдание действительно приглушало душевную агонию, словно сильнодействующее лекарство.
Я даже подумала: «Как хорошо, если бы у Марты сейчас был нож. Или пистолет. Застрелить — и всё. И нет меня. Боль пройдёт, и это всепоглощающее чувство вины, которое съедало заживо, наконец уйдёт, а вместе с ним и жизнь. И это вечное, тошнотворное отвращение к самой себе исчезнет. Всё просто закончится».
И тут, откуда ни возьмись, появился он — рыжеволосый парень. Сперва я решила, что это бред, галлюцинация, порождение моего расшатанного до предела сознания. Он возник так внезапно, словно призрак, явившийся из самого пекла моих кошмаров.
— Адам... — это первые слова, которые я смогла выжать из своего пересохшего горла после той страшной аварии. Странно было слышать собственный хриплый, чуждый голос, я уже успела отвыкнуть от него. Меня била крупная дрожь, словно в лихорадке.
Парень сильными руками оттащил сопротивляющуюся, кричащую на всю больницу Марту. Но я уже почти ничего не слышала. Я смотрела на него и не могла поверить своим глазам. Я же думала, что он умер. Неужели это правда? Но, приглядевшись, я с леденящим ужасом поняла, кто это. Брат Адама. Тот, чьё лицо я видела лишь на пожелтевших семейных фотографиях. Свят Аллах, как же они были похожи! И моя душевная рана, которую я так упорно замораживала, вновь разверзлась, обнажив свежую, кровоточащую плоть.
«Зачем? Зачем я его увидела? Значит, тот, Адам... Он был. Он на самом деле существовал. И я его убила!».
Эта мысль стала последним гвоздем, с оглушительным стуком вбитым в крышку моего гроба. Я больше не могла закрываться от реальности. Мой воображаемый домик рухнул, не оставив и щепки, и мне пришлось распахнуться навстречу этому жестокому миру. Я забилась в истерике, крича как одержимая, выкрикивая самое страшное признание.
—Я! Это я убила! Их всех я убила!
И перед тем как сознание поглотила чернота, а врачи вкололи снотворное, я вспомнила. Вспомнила его улыбку, эти солнечные рыжие волосы, нежный, живой взгляд. Страшная, всесокрушающая боль пронзила меня насквозь, и от неё мне показалось, что я сейчас точно умру. И как же отчаянно, как истово я этого хотела!
Мы с Адамом идем по тихому дому, иногда любимый поглядывает на меня. Он открывает дверь в спальню и говорит тихо, с той самой улыбкой, что я помню: «Это все для тебя, моя любимая жена».
В груди трепещет птица счастья — мы наконец одни. Комната залита мягким светом, а в центре — большая кровать под струящимся пологом. Я сажусь на край, и он опускается рядом. Его тепло я чувствую даже прежде прикосновения.
Он протягивает руку. Я закрываю глаза, затаив дыхание, вся — в ожидании этого мига, когда его пальцы коснутся меня и сотрут всю прошлую боль.
Но ничего не происходит. Тишина становится звенящей, а ожидание — невыносимым. Чувствуя горькую волну разочарования и щемящего стыда, я открываю глаза.
И вместо ожидаемого образа вижу прямо перед собой, так близко лицо Руслана. Его взгляд тяжёлый и чужой.
Сдавленный вскрик вырывается из груди, и я просыпаюсь. Резкий переход из сладкой иллюзии в суровую реальность оставляет во рту привкус пепла.
· Нет! — резко сажусь я на кровати, сердце колотится, вырываясь из грудной клетки.
· Самира, — доносится из темноты знакомый, сонный голос.
· Румиса, — узнаю я голос подруги.
На улице еще глубокая ночь, но свет из коридора слабой полосой падает в комнату, выхватывая из мрака очертания небольшого диванчика. И я вижу — на нем, сбившись в неудобной позе, спала моя подруга. Горячая волна стыда накатывает на меня. Из-за меня ей приходится терпеть все это.
И тут я ловлю себя на странной мысли. Сознание — ясное, кристальное. Таким оно не было, кажется, целую вечность. Мир больше не кажется мутным, будто я смотрю на него через толстое, потрескавшееся стекло. Реальность обретает четкие границы.
— Какое сегодня число? — тихо спрашиваю я, и голос звучит непривычно осознанно.
Румиса на мгновение растерялась.
— Число? Июль... конец июля, — неуверенно проговорила она.
— А ты... каждую ночь со мной тут ночуешь? — шепотом задаю я следующий вопрос, боясь услышать ответ.
— Ну, не каждую... Иногда я, иногда Роза, иногда твои тети, или бабушка. Мы дежурим.
Воцарилась тишина, густая и тягучая.
— Самира... Как ты? — спросила Румиса, уже зная, что ответ будет горьким.
— Плохо...
— Ну... Конечно, плохо, — вздохнула она в темноте. — Честно говоря, ответ и так понятен. Нам всем... сейчас очень плохо.
— Я хотела узнать... — осторожно, почти боясь произнести слово, начала я. — Похороны... Ты была там?
— Была, — быстро, без паузы, ответила Румиса. Она посмотрела на меня, взяла за руку и слегка сжала ладонь, как будто пытаясь передать через это прикосновение хоть каплю опоры. — Ох, Самир... это было ужасно.
Она замолчала на секунду, собираясь с мыслями, и продолжила, и слова полились из неё, будто прорвав плотину:
—Как хорошо, что ты выжила. Как хорошо, что с тобой ничего не случилось. Как я испугалась в тот день...
Она произнесла это с такой силой и облегчением, что стало ясно — эти слова она носила в себе давно, очень давно, и наконец смогла их высказать.
— Деши и Хава... - мои слова прозвучали тихо, словно вопрос. - Они не приходили? Или я их не видела, забыла, как обычно?
—Нет, Самир, - тихо ответила Румиса. — Они не приходили. И... вряд ли когда-нибудь придут.
Я вздохнула.
— Почему?
Там, в темноте, девушка надолго замялась, будто подбирала слова.
— Ну, ладно, скажу как есть. В общем... Ибрахим стал винить тебя в случившемся. Ведь Руслан его родственник. Наш преподаватель сказал Если бы ты вышла замуж за Руслана то Висита, Масхуд, Дошув и Адам были бы живы.
Волна ужаса вновь накрыла меня с головой, едва я услышала имена самых дорогих людей. Я непроизвольно сжалась, пытаясь спрятаться от этой чудовищной действительности.
Румиса, тут же поняв моё состояние, испуганно зашептала:
— Ой, прости, прости, Самира! Я забылась! Пожалуйста, прости...
— Всё нормально, Румиса. Всё хорошо, — выдохнула я, хотя ком в горле говорил об обратном.
Силы говорить у меня не осталось. Я просто перестала разговаривать, легла, закрыла глаза и вскоре провалилась в крепкий сон. Но утро преподнесло неприятный сюрприз: проснувшись, я увидела, что возле моей кровати сидит Руслан и внимательно смотрит на меня.