10 глава.
На следующий день, в воскресенье, в доме витало тягостное молчание. Мама со мной практически не разговаривала. Она не ругалась, не повышала голос, но её холодная, отстранённая вежливость ранила куда сильнее любого крика. Каждое её слово, если оно вообще находилось, было обёрнуто в лёд. В тот момент я лишь радовалась этому перемирию — мне самой не хотелось идти на контакт, обида и чувство собственной правоты бушевали во мне.
К моему огромному облегчению, с утра по просьбе бабушки Висита отвёз её к тёте. Я порадовалась, что не придётся весь день выслушивать её едкие замечания и осуждающие взгляды. Я с наивной надеждой ухватилась за мысль, что этот день пройдёт тихо и спокойно.
Ближе к вечеру, когда тоска начала по-настоящему давить на плечи, ко мне приехала Румиса. Её появление было как глоток свежего воздуха. Устроившись у меня в комнате, я выложила подруге всё, что накопилось: и про вчерашний ужин, и про ссору с мамой, и про свои горькие слёзы после неё. Румиса слушала, не перебивая, а её выразительное лицо было настоящей картой эмоций: она то округляла глаза от удивления, то хваталась за щёки, то беззвучно открывала рот. Но когда она услышала, как я разговаривала с мамой, её лицо побледнело. Она покачала головой, и её взгляд, полный немого упрёка, заставил меня съёжиться внутри.
— Самира, ты же, я надеюсь, понимаешь, как это мерзко — так разговаривать с собственной матерью? — тихо, но твёрдо произнесла она.
— Но мама сама виновата! — сразу перешла я в оборону, чувствуя, как закипает старая обида. — Говорить, что таксист — позорная профессия... Это же отвратительно!
— Ой, да ладно тебе! — отмахнулась Румиса, и в её голосе прозвучала лёгкая досада. — Ты сама начала, обозвав Адама нищебродом.
— Ну... Я не со зла, — неуверенно пробормотала я, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Это же просто слово... А мама смотрела на него с таким откровенным презрением, будто он человек второго сорта.
— Тебя это задело, потому что она затронула дорогого для тебя человека, — не унималась подруга, её слова били точно в цель. — Хотя сама ты к многим относишься с подобным высокомерием...
— Но мама... — попыталась я возразить.
— Мама — это мама! — резко перебила меня Румиса. — Ты не можешь позволять себе так с ней разговаривать. Это ужасно, Самира! Просто представь эту сцену со стороны. Хочешь обижайся или нет, но если бы твой Адам услышал, как ты говоришь с матерью... Не думаю, что он одобрил бы это.
Мне стало совсем нехорошо. Её слова попали прямо в сердце, и оно будто провалилось куда-то в бездну. В горле встал ком.
— Ты права, — с болью выдохнула я. — Я вчера два часа проплакала... Мне и стыдно до сих пор, и обидно до слёз.
— А сейчас мама с тобой не разговаривает? — спросила Румиса, сочувственно погладив меня по руке.
— Можно сказать, что да. Только если по делу — и то ледяным тоном, будто я не дочь, а случайная знакомая.
Подруга снова покачала головой, и в её глазах читалась тревога.
— Тебе нужно извиниться перед ней, постарайся быстрее помириться. Скажи, что сожалеешь о сказанном и...
— Ещё чего! — меня передёрнуло от одной этой мысли. Гордость снова подняла голову. — Я на такое не способна. Это она должна понять меня!
— Ну, я не буду тебя упрашивать, — с грустью проговорила Румиса. — Но просто подумай над моими словами. Хорошо?
— Хорошо, подумаю, — поспешно согласилась я, лишь бы закончить этот неприятный разговор. — Кстати, а как твоя новая работа? Отвлекающий манёвр сработал безупречно.
— Я уже отработала смену и с маршрута сразу к тебе приехала, — улыбнулась она.
— Круто! И как тебе? Не сложно?
— Пока всё очень нравится. Сегодня, кстати, видела всех детей Вахи. Они с утра приезжали.
— Ого! И первая жена была? — оживилась я. — Как её там звали?
— Мальвина она, — ответила Румиса. — Нет, её не было. Она с Жанной вообще не общается.
Я не смогла сдержать смешка, а Румиса вопросительно сдвинула брови.
— Что так насмешило вас, мадмуазель?
— Да просто имена у жён этого Вахи — ну прямо из романов! То Мальвина, то Жанна. Звучит, как будто он коллекционирует жён с аристократическими именами.
— Не знаю, по-моему, обычные имена, — пожала плечами подруга.
— А дети-то общаются между собой?
— Конечно. Их отец постоянно устраивает для них общие праздники. То в одном доме, то в другом. Но чаще всё-таки у Жанны.
— Почему? — мне стало любопытно.
— Если верить Жанне, то Мальвина терпеть не может её детей и не хочет видеть их у себя. У них из-за этого постоянные скандалы. Да и Жанна побаивается оставлять своих детей с ней наедине.
— Что, она им может навредить? — округлила я глаза.
— Вряд ли она на такое осмелится, — усмехнулась Румиса. — Ваха её тут же бросит, а она, говорят, без ума от своего мужа. Но это всё со слов Жанны, я саму Мальвину ещё не видела. Так что не знаю, что там и как на самом деле.
— А дети Мальвины? Какие они? Видела их?
— Нормальные, — почему-то щёки Румисы покрыл лёгкий румянец, и она отвела взгляд. — Два сына и дочка, она средняя. Она, кстати, вылитая ты.
— В каком смысле? — удивилась я. — Внешностью?
— До тебя ей, честно говоря, далеко, если судить только внешность. — подмигнула мне Румиса. — Но характер... Такая же вредная и заносчивая, как наша принцесса. То есть ты!
Я с хохотом швырнула в неё подушку. Румиса, смеясь, ловко поймала её и запустила ответный залп. Немного поборовшись и наконец успокоившись, я прищурилась и с хитрой улыбкой поглядела на подругу.
— Ну, а что там с сыновьями? Рассказывай!
— Ну... обычные парни, — Румиса старалась придать голосу полное равнодушие, но у неё это выходило неестественно. — Старший, Гапур, учится, оказывается, в нашем университете... Только заочно... А младший ещё в школе.
— А младшего как зовут-то? — не удержалась я от смешка.
— Не помню я, — сделала вид, что не понимает моего намёка, подруга. — Мне что, всех их имена запоминать нужно?
— Ага, а вот имя своего «Гапурчика» ты запомнила сразу, я смотрю!
Румиса вспыхнула, как маков цвет, совершенно растерялась и явно не знала, что ответить.
— Ну что, признавайся, он тебе понравился? — продолжала я допрос с пристрастием.
— Ну... — смутилась она, опустив глаза. — Он, конечно... интересный. И красивый очень...
Потом она неожиданно тяжело вздохнула и посмотрела на меня с лёгкой грустью.
— Знаешь, а ведь для тебя он был бы идеальной парой.
— С чего это?
— И богатый, и красивый, из хорошей семьи. Твои родители были бы в восторге.
— Ага, — кивнула я. — А тебе — Адам. Хороший, работящий, надёжный парень. Средний класс. Твоя бабушка одобрила бы. Только какая разница, кого одобрят наши родные? Главное — что скажут наши собственные сердца.
— Я полностью с тобой согласна, — улыбнулась Румиса. — Но я не влюблена в Гапура. Я видела его всего один раз... Да и он в жизни на такую, как я, не посмотрит.
— Время покажет, — многозначительно закатила я глаза. — Ты тоже, знаешь ли, не простая девушка. Узнал бы он тебя поближе, как я тебя знаю, сразу бы влюбился без памяти.
— Да ладно тебе, — окончательно смутилась она. — Меня и красть не нужно, я сама к ним домой прихожу.
Мы провели вместе прекрасный вечер, заполнивший комнату смехом и тёплыми разговорами. Позже Масхуд отвёз Румису домой на машине, а я поехала с ними. Я заметила, как брат в зеркало заднего вида украдкой поглядывал на неё с какой-то тихой, безнадёжной тоской, но промолчала. Он всё ещё помнил мамины слова о том, что Румиса — «не его круга». А он явно не захотел плыть против течения.
Уже перед сном, когда в доме окончательно воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов в гостиной , зазвонил мой телефон. На экране светилось дорогое сердце имя — Адам. Я улыбнулась, свернувшись калачиком под одеялом.
— Привет, принцесса, — его тёплый, бархатный голос разлился по тишине, согревая меня изнутри. — Как дела?
— Всё хорошо, — автоматически ответила я, сжимая телефон в ладони. Мысли о холодном молчании мамы, о вчерашней ссоре и упрёках Румисы тут же отступили на задний план. Я не хотела делиться своими семейными неприятностями. Не хотела, чтобы он узнал, что мама считает его профессию «позорной». Глупый, иррациональный страх сжал мне горло: а вдруг это знание что-то изменит между нами, посеет ненужную неуверенность? — Всё как всегда. А у тебя как день прошёл?
— Да по-разному, — он легко вздохнул, и я представила, как он, уставший, развалился в кресле. — С утра работа, как обычно. До обеда таксовал. Потом с отцом и братьями ездили на мой участок.
В его голосе послышалась та особая, мужественная гордость, которая появляется, когда мужчина говорит о том, что строит своими руками.
— Скоро стены начнём ставить, купили уже блоки. Но братья — один в школе, второй в колледже — времени свободного почти не имеют. А папа... — голос Адама дрогнул, стал мягче и заботливее. — С его больной спиной тяжело ему, не может так, как раньше. Бедный, он всю жизнь привык работать до седьмого пота, и теперь ему тяжело и физически, и морально — сидеть сложа руки.
— Пусть Аллах дарует ему исцеление и облегчение! — искренне расстроилась я, и сердце сжалось от сочувствия к этому незнакомому мне, но уже дорогому из-за его сына человеку. — А как мама твоя? И... Марта? — добавила я почти машинально, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало фальши.
Спросить про свою одногруппницу, сестру Адама, мне совсем не хотелось. Но ради приличия и чтобы поддержать разговор о его семье, пришлось. Я знала, что Марта, в отличие от своего брата, предпочитала отсиживаться дома, взвалив на себя всё хозяйство: готовку, уборку. А мама Адама работала школьной учительницей физики — этот факт вызывал у меня смесь любопытства и робости. Мне дико хотелось познакомиться с этой женщиной, подарившей жизнь такому человеку, как Адам, но втайне я боялась, что она окажется такой же надменной и неприятной, как её дочь.
— Спасибо, всё в порядке, — ответил Адам, и его тон снова стал лёгким и ровным. — Мама и сестра хорошо. Каждая занята своим делом. А как твои? — перевёл он разговор на меня, и в его вопросе я почувствовала искреннее участие.
И вот тут я замерла, не зная, что ответить. Сказать «всё хорошо» — значит солгать. А рассказать правду... Нет, пока не время.
— У нас как обычно, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал легко и беспечно. — Папа на работе. Мама дома. Братья в университете или на стажировке. А я... ну, я в университете. Или... с тобой.
— Со мной? — весело, с лёгкой, ласкающей слух ухмылкой проговорил Адам. Я представила, как на его губах играет та самая улыбка, от которой у меня перехватывает дыхание.
— Ну да, — кокетливо протянула я. — Сердцем всегда с тобой.
— По воле Всевышнего, скоро будешь со мной не только сердцем, — его голос внезапно стал серьёзнее и глубже, — а в качестве моей жены.
От этих слов по моей коже пробежали мурашки. Сладкая, почти головокружительная надежда закружила голову.
— Да? И как скоро? Почему я ничего об этом не знаю? — захихикала я, пытаясь скрыть нарастающее волнение за игривым тоном.
— А как ты смотришь, если уже осенью, например, в сентябре? — спросил он так, будто предлагал сходить в кино, а не перевернуть всю нашу жизнь. — Согласна стать моей женой?
Я прижала телефон к уху ещё крепче, чувствуя, как бешено заколотилось сердце, готовое выпрыгнуть из груди. Шутка была моим единственным спасением.
— Сейчас посмотрю в своём блокноте... Ничего не запланировано на этот период, вроде бы свободна, — нараспев проговорила я, закусывая губу от сдерживаемых эмоций. — Можно узнать точное число?
— Ммм... — он сделал вид, что подумывает, хотя, я была уверена, дата уже давно вертелась у него в голове. — Вот, например, третье сентября.
Третье сентября. Это была уже не абстрактная «осень», а совершенно конкретный день. День, который мог всё изменить.
— Отличная дата! — выдохнула я, уже почти не скрывая дрожи в голосе. — Я — за. Согласна!
— Всё, тогда договорились, — его слова прозвучали как самая твёрдая и самая желанная клятва.
Мы попрощались, и я опустила телефон, но не могла усидеть на месте. Ноги сами понесли меня по комнате. Я ходила взад-вперёд по мягкому ковру, обнимая себя за плечи, не в силах сдержать счастливую, растерянную улыбку.
«Третье сентября... — крутилось в голове. — Это же так скоро! Каких-то полгода... »
Возбуждение смешивалось с лёгкой паникой. Как сказать родителям? Как отреагирует мама? А папа? Мысли неслись вихрем, но сквозь этот хаос пробивалось одно ясное, яркое чувство — предвкушение невероятного счастья. Всё было так внезапно и так... правильно.
Утром в университете меня ждал настоящий сюрприз, от которого весь мой внутренний настрой на учёбу пошатнулся. Подходя к аудитории, где должна была начаться пара, я издалека заметила знакомую группу. Румиса, Хава и Деши стояли втроём и о чём-то оживлённо, но тихо беседовали. В принципе, ничего сверхъестественного — Румиса с ними открыто не ссорилась, хотя и отдалилась после нашей истории. Но вид этой троицы, собравшейся воедино, всё равно вызвал у меня лёгкое, почти рефлекторное напряжение. Старая обида тихо шевельнулась где-то внутри.
Увидев меня, они разом замолкли и, переглянувшись, направились в мою сторону. Я внутренне сжалась, готовясь к колкости или насмешке, готовая в ответ выпустить свои коготки, как делаю всегда в любой непонятной и напряжённой ситуации. Но произошло нечто неожиданное.
Вперёд вышла Хава. Не та самоуверенная и язвительная Хава, которую я помнила, а какая-то… съёжившаяся.
— Самира, я хочу перед тобой извиниться, — её голос звучал тихо и подавленно, без намёка на былую спесь.
Неподалёку стояли наши одногруппники, ближе всех Марта с Радой. Но никто из них не обращал на нас внимание.
Я застыла на месте, растерянно переводя взгляд с её бледного лица на понимающие лица Румисы и сердитую физиономию Деши. Мозг отказывался обрабатывать происходящее.
— Э-э-э… — это был единственный членораздельный звук, который я смогла издать.
— Я была не права, — продолжила она, глядя куда-то мне в грудь, не в силах поднять глаза. — Так… так подруги не ведут себя. Прости меня, пожалуйста.
И только сейчас, разглядев её вблизи, я поняла, что дело не просто в извинениях. За то время, что мы не общались, Хава изменилась до неузнаваемости. Под её глазами залегли тёмные, почти фиолетовые круги, словно она не спала несколько ночей подряд. Взгляд был опустошённым и заплаканным, а болезненная худоба, проступающая под острыми скулами, кричала о том, что девушка давно не знала нормального аппетита. Она выглядела так, будто пережила настоящее горе.
— Хава! — наконец вырвалось у меня, и в голосе прозвучала неподдельная тревога. Все обиды моментально улетучились. — Что с тобой случилось? Да, конечно, я прощаю тебя, я уже всё забыла! Но скажи, что происходит? Ты выглядишь ужасно!
— Это всё из-за него, — неожиданно её лицо исказилось гримасой боли, и она тихо, надрывно зарыдала, закрывая лицо ладонями. Плечи её мелко задрожали.
— Из-за кого? — испугалась я, инстинктивно делая шаг вперёз.
— Из-за этой сволочи Ибрашки, — злобно, сквозь зубы проговорила Деши, сжимая кулаки.
— Какого Ибрашки? — я не понимала.
— Да нашего учителя по истории, — тихо, с сочувствием напомнила Румиса, не отпуская Хаву из объятий. — Ибрагима Мусаевича.
— Вон он, кстати, идёт, — нахмурилась Деши, кивнув в сторону коридора.
Мы все разом обернулись. Из дальнего конца коридора неспешной, уверенной походкой приближался тот самый преподаватель. Его взгляд скользнул по нашей группе, на секунду задержался на сгорбленной, заплаканной Хаве, но не дрогнул ни одним мускулом. Он просто прошёл мимо, как будто не заметив ничего, и скрылся в дверях аудитории. Холодность этого взгляда была пугающей.
— Что он тебе, плохую оценку влепил? Или на пересдачу отправил? — наивно предположила я, всё ещё не связывая всё в единую картину.
— Если бы! — выдохнула Хава, с трудом сглатывая слёзы. Её голос сорвался на жалобный шёпот. — Он меня бросиииил…
Она снова залилась горькими слезами, а Румиса крепче прижала её к себе, шепча что-то утешительное на ухо. Мимо проходящие студенты поглядывали на нас.
Я же просто остолбенела. В голове будто щёлкнул выключатель. Роман? У Хавы? С нашим преподавателем? Он же взрослый мужчина!
Вот это да… Вот это действительно сюрприз.