Глава 26. Отъезд в Казань
Неделя в Питере пролетела в каком-то странном, размытом состоянии. Мы с Турбо молча помогали Тане с Ясей — носили продукты, дежурили ночами, пока девочка плакала от колик. Турбо научился пеленать ее с той же сосредоточенностью, с какой когда-то собирал и разбирал свой нож. Он почти не говорил, отвечая односложно, но в его молчании уже не было прежней опустошенности. Была тяжелая, сосредоточенная работа — работа отца, в которого он был брошен без всякой подготовки.
В одну из ночей, когда Яся наконец уснула, мы сидели втроем на кухне. Турбо поднял на меня глаза — впервые за несколько дней по-настоящему внимательные.
— Надо возвращаться, — сказал он тихо. — В Казань.
Я кивнул. Я ждал этого. Наш мир, наш подвал, наши пацаны — все это осталось там, без нас. Без него. Вова Адидас, наверное, уже порвал все телефоны.
— А что с... — я мотнул головой в сторону комнаты, где спала Яся.
Турбо потянулся за сигаретой, но, бросив взгляд на приоткрытую дверь, передумал.
— Таня останется. Пока. Ей здесь виднее. А я... — он тяжело вздохнул. — Мне нужно наладить дела. Зарабатывать. Теперь... по-другому.
В его словах не было пафоса. Была простая, суровая необходимость. Он больше не мог позволить себе роскошь быть просто Турбо, правой рукой Адидаса. Теперь у него была дочь. И ее будущее нужно было обеспечивать. Легально, надежно. Старые методы для этого не подходили.
Утром мы собрали вещи. Прощание было коротким и сдержанным. Таня стояла в дверях с Ясей на руках. Девочка, на удивление, не плакала, а смотрела на отца своими темными, серьезными глазами.
Турбо подошел, осторожно дотронулся до крошечной ручки.
— Будь умницей, — прошептал он. — Слушайся тетю Таню.
Он резко развернулся и быстрыми шагами направился к машине. Я видел, как он сжал кулаки, сдерживая нахлынувшие чувства.
— Береги их, — сказал я Тане, обнимая ее.
— Возвращайся, — она прижалась ко мне на мгновение, и в ее голосе послышалась тревога. — И... береги его.
Я кивнул и последовал за Турбо.
Обратная дорога в Казань была такой же молчаливой, как и путь сюда. Но молчание это было иным — не полным невысказанной боли, а наполненным тяжелыми размышлениями. Он смотрел в окно на мелькающие леса и поля, и я видел, как работает его мозг. Он строил планы. Перекраивал свою жизнь под новые, неожиданные рельсы.
Когда на горизонте показались знакомые очертания города, он наконец заговорил:
— С Вовой я поговорю сам. Скажу, что... что у меня появилась семья. Что мне нужно уходить от дел. От греха подальше.
— Он не отпустит, — предупредил я.
— Отпустит, — Турбо покачал головой. — Он сам из Афгана вернулся не таким. Он поймет. А если нет... — он не договорил, но по его тону было ясно — спорить он не будет, но и отступать не намерен.
Мы въехали в город. Родные, до боли знакомые улицы. Подвал универсама ждал нас, пахнущий тем же железом, потом и пылью. Но мы возвращались в него другими людьми. Он — отцом, несущим груз памяти и ответственности. Я — хранителем его тайны и другом, который должен был помочь ему удержать новый, хрупкий баланс между прошлым и будущим.
Он вышел из машины, потянулся, окинул взглядом наш район. В его позе была не привычная готовность к бою, а усталая решимость человека, который знает, что самое трудное — не драка, а та тихая, ежедневная война за право на нормальную жизнь. Война, которая только начиналась.